Генрих Белль - Глазами клоуна

- Уже? Ты слишком торопишься, - сказал отец. - Слишком быстро ешь. Ну, а теперь садись, давно пора. Разве ты не пьешь после еды?

- Пью, - сказал я. - Я собирался сварить себе кофе, но у меня ничего не вышло.

- Хочешь, я сварю тебе кофе? - спросил он.

- Разве ты умеешь? - удивился я.

- Говорят, что я делаю очень вкусный кофе, - сказал он.

- Не надо, - сказал я, - выпью минеральной воды, какая разница.

- Но мне это ничего не стоит, - настаивал он.

- Нет, - сказал я, - спасибо. В кухне творится бог знает что. Огромная кофейная лужа, на полу валяются пустые консервные банки и яичная скорлупа.

- Хорошо, как хочешь.

Он казался до смешного обиженным. Налил мне минеральной воды, протянул свой портсигар, я взял сигарету, он дал мне прикурить. Мы сидели и курили. Мне стало его жаль. Тарелка с горой фасоли, как видно, совсем сбила его с толку. Он, безусловно, ожидал встретить у меня то, что он именует богемой: нарочитый беспорядок, ультрамодные штучки на потолке и на стенах, но наша квартира обставлена случайными вещами, скорее в мещанском вкусе, и это, как я заметил, угнетало его. Сервант мы купили по каталогу мебельного магазина, на стенах у нас почти сплошь репродукции, и притом лишь две с абстрактных картин; единственное, что мне нравится, - это две акварели работы Моники Зильвс над комодом: "Рейнский ландшафт III" и "Рейнский ландшафт IV" - темно-серые тона и едва различимые белые мазки... Те немногие красивые вещи, которые у нас есть, - стулья, вазы и столик на колесиках в углу - купила Мария. Отец принадлежит к числу людей, нуждающихся в определенной атмосфере, а атмосфера нашего дома тревожила его, сковывала язык.

- Ты узнал, что я здесь, от матери? - спросил я наконец, после того как мы, не вымолвив ни слова, закурили уже по второй сигарете.

- Да, - ответил он, - неужели ты не можешь избавить ее от твоих шуток?

- Если бы она заговорила со мной не от имени этого бюро, все было бы совсем по-другому, - сказал я.

- Ты имеешь что-нибудь против этого бюро? - спросил он спокойно.

- Нет, - сказал я, - очень приятно, что расовые противоречия хотят смягчить, но я воспринимаю расы иначе, чем бюро. Негры, к примеру, стали у нас последним криком моды... я уже хотел было предложить матери моего хорошего знакомого, негра, в качестве нахлебника... И ведь, подумать только, одних негритянских рас на земле несколько сот. Бюро никогда не останется безработным. Есть еще и цыгане, - сказал я. - Хорошо бы мама пригласила их к себе на файф-о-клок. Целым табором. Дел еще много!

- Не об этом я хотел говорить с тобой, - сказал он.

Я молчал. Он посмотрел на меня и тихо добавил:

- Я собирался поговорить с тобой о деньгах.

Я все еще молчал.

- Полагаю, что ты попал в довольно-таки затруднительное положение. Ответь мне наконец!

- Затруднительное положение - еще мягко сказано. По всей вероятности, я не смогу выступать целый год. Смотри. - Я закатал штанину, показал опухшее колено, опять опустил штанину и указательным пальцем правой руки ткнул себя в грудь. - И еще здесь, - сказал я.

- Боже мой, - воскликнул он. - Сердце?

- Да, - сказал я. - Сердце.

- Я позвоню Дромерту и попрошу его принять тебя. Он у нас лучший сердечник.

- Ты меня не понял, - сказал я, - мне не нужно показываться Дромерту.

- Но ведь ты сказал - сердце.

- Вероятно, я должен был сказать - душа, душевное состояние, внутреннее состояние... но мне казалось, что сердце тоже подходит.

- Вот оно что, - заметил он сухо, - ты имеешь в виду эту историю.

"Эту историю" Зоммервильд, наверное, рассказал ему в Благородном собрании за игрой в скат между двумя кружками пива, после того как кто-то остался "без трех" с тузом червей на руках. Отец поднялся и начал ходить взад и вперед, потом остановился за креслом, оперся на спинку и посмотрел на меня сверху вниз.

- Боюсь, это звучит глупо и покажется громкими словами, если я скажу: тебе не хватает качества, которое отличает истинного мужчину, - умения примиряться с обстоятельствами.

- Это я уже сегодня раз слышал, - ответил я.

- Тогда выслушай еще раз - примирись с обстоятельствами.

- Оставь, - сказал я устало.

- Как ты думаешь, легко мне было, когда Лео пришел и сказал, что он обратится в католичество? Для меня это был такой же удар, как смерть Генриэтты... Мне не было бы так больно, если бы он сказал, что станет коммунистом. Я еще могу как-то понять, когда молодой человек предается иллюзиям о социальной справедливости и тому подобном. Но это... - он обеими руками вцепился в спинку кресла и резко мотнул головой. - Это... нет. Нет!