Генрих Белль - Глазами клоуна

- Понятия не имею, в каких мы с вами отношениях, - сказал я.

Он рассмеялся как-то особенно раскатисто и бодро, в стиле "душа нараспашку" и "весельчак прежних времен".

- Я отношусь к вам с неизменной симпатией.

Трудно было в это поверить. По его мнению, я, наверное, пал так низко, что меня уже не было смысла подталкивать дальше.

- Вы переживаете кризис, - сказал он, - вот и все. Вы еще молоды, возьмите себя в руки, и все опять образуется.

Слова "возьмите себя в руки" напомнили мне Анну и ее "Девятый пехотный".

- Что вы имеете в виду? - спросил я вежливо.

- Как что? - сказал он. - Ваше искусство, вашу карьеру.

- Речь идет не об этом, - возразил я. - Вы знаете, я принципиально не разговариваю об искусстве, а уж о карьере тем более. Я хотел вам сказать совсем другое... Мне нужна... я разыскиваю Марию.

Он издал какой-то неопределенный звук: не то хрюкнул, не то икнул. В глубине квартиры все еще слышалось шипение, но уже стихающее; Кинкель положил трубку на стол и снова взял ее, голос его слегка понизился, стал глуше; он явно сунул в рот сигару.

- Шнир, - сказал он, - забудьте прошлое. Думайте о настоящем, для вас оно - в искусстве.

- Забыть? - спросил я. - А вы попробуйте представить себе, что ваша жена вдруг уходит к другому.

Он молчал, и в этом молчании слышалось, по-моему, что-то вроде: "Ну и пусть!" Потом он, причмокивая, засосал свою сигару и изрек:

- Она не была вашей женой, и у вас с ней нет семерых детей.

- Так, - сказал я. - Оказывается, она не была моей женой.

- Да, - сказал он, - не разводите интеллигентской романтики. Будьте мужчиной.

- К черту, - сказал я, - для меня это так тяжело именно потому, что я принадлежу к этому полу... А семеро детей у нас еще могут появиться. Марии всего двадцать пять.

- На мой взгляд, быть мужчиной - значит уметь примиряться с обстоятельствами.

- Это звучит совсем как христианская заповедь, - сказал я.

- Не хватало, чтобы вы говорили мне о заповедях.

- Ну и что же, - сказал я, - насколько я знаю, муж и жена в понимании католической церкви едины телом и душой.

- Конечно, - сказал он.

- Ну, а если они хоть дважды или трижды вступили в светский и церковный браки, но не едины телом и душой... стало быть, они не муж и жена.

- Гм, - произнес он.

- Послушайте, доктор, - сказал я, - не могли бы вы вынуть сигару изо рта? А то весь разговор звучит так, будто мы обсуждаем курс акций. Ваше чмоканье действует мне почему-то на нервы.

- Это уж слишком! - сказал он, но сигару все же отложил. - Запомните: то, как вы оцениваете эту историю, - ваше личное дело. Фрейлейн Деркум, очевидно, оценивает ее иначе и поступает, как ей велит совесть. Совершенно правильно поступает... на мой взгляд.

- Почему же, в таком случае, никто из вашей католической братии не скажет мне, где она сейчас находится? Вы ее от меня прячете.

- Не делайте из себя посмешище, Шнир, - сказал он, - мы живем не в средние века.

- Я предпочел бы жить в средние века, - сказал я, - тогда она была бы моей наложницей и вы не стали бы мучить ее, взывая к ее совести. Впрочем, она все равно вернется ко мне.

- На вашем месте, Шнир, я не утверждал бы это столь уверенно, пророкотал Кинкель. - Жаль, что вы органически не способны к метафизическому мышлению.

- Мария спокойно жила до тех пор, пока она беспокоилась только о моей душе, но вы внушили ей, что она должна побеспокоиться и о своей душе, а сейчас получилось так, что я - человек, органически неспособный к метафизическому мышлению, - беспокоюсь за душу Марии. Если она станет женой Цюпфнера, то это действительно будет тяжким грехом, настолько-то я разбираюсь в вашей метафизике. Она погрязнет в разврате, разрушит брак, и прелат Зоммервильд сыграет во всей этой истории роль сводника.

Ему все же удалось рассмеяться, хотя и не так уж раскатисто.

- Ваши слова звучат особенно комично, если учесть, что Хериберт является, так сказать, светским, а прелат Зоммервильд церковным преосвященством немецкого католицизма.

- А вы являетесь его совестью, - сказал я в ярости, - хотя прекрасно сознаете, что я прав.

Некоторое время он, ни слова не говоря, покряхтывал у себя на Венусберге под самой малохудожественной из трех мадонн в стиле барокко.

- Вы поразительно молоды... завидно молоды.

- Оставьте, доктор, - сказал я, - не поражайтесь и не завидуйте мне; если я не верну Марию, то убью вашего, самого завлекательного прелата. Я убью его, - повторив я, - мне теперь терять нечего.

Он помолчал немного и опять сунул в рот сигару.

- Понимаю, - сказал я, - сейчас ваша совесть лихорадочно работает. Если я убью Цюпфнера, вас это вполне устроит. С Цюпфнером вы в контрах, и потом он слишком правый для вас, зато прелат Зоммервильд - ваша опора в Риме, где вас почему-то считают чересчур левым, совершенно несправедливо, впрочем, насколько я смею судить.