Генрих Белль - Глазами клоуна

Когда мы с Марией последним поездом возвращались в Кельн, у меня на душе было так же муторно, как и у нее. Мы с трудом наскребли денег на этот визит к Кинкелю, ведь Мария так много ожидала от него. Физически нам тоже было скверно, мы слишком мало ели и много пили, а к вину мы вовсе не были приучены. Поездка показалась нам нескончаемой, а с Западного вокзала пришлось идти домой пешком через весь Кельн. У нас не осталось ни пфеннига.

В квартире Кинкеля сразу же сняли трубку.

- У телефона Альфред Кинкель, - произнес самоуверенный мальчишеский голос.

- Это Шнир, я бы хотел поговорить с вашим отцом.

- Шнир-богослов или Шнир-клоун?

- Клоун.

- Да ну, - сказал он, - надеюсь, вы это не очень переживаете?

- Переживаю? - спросил я устало. - Что я, собственно, должен, по-вашему, переживать?

- Что? - сказал он. - Разве вы не читали газету?

- Какую именно?

- "Голос Бонна".

- Критика? - спросил я.

- Не совсем, - сказал он, - по-моему, это скорее некролог. Хотите, я принесу газету и прочту вам?

- Нет, спасибо, - сказал я. Все, что он говорил, имело соответствующий подтекст. Этот малый был просто садист.

- Но вам же надо знать, - сказал он, - чтобы извлечь уроки. - Ко всему еще он жаждал читать нравоучения.

- Кто написал? - спросил я.

- Некто Костерт, он выступает как наш корреспондент по Рурской области. По стилю - блеск, но с подленьким душком.

- Это уж как водится, - сказал я, - ведь он тоже добрый христианин.

- А вы разве нет?

- Нет, - сказал я. - Видимо, мне не придется поговорить с вашим отцом?

- Он просил его не беспокоить, но ради вас я с удовольствием побеспокою его.

Впервые садистские наклонности сыграли мне на руку.

- Благодарю вас, - сказал я.

Я услышал, как он кладет на стол трубку, как проходит по комнате, а потом где-то в глубине квартиры снова раздалось это злобное шипение. Казалось, целое семейство рептилий затеяло ссору: две змеи мужского пола и одна - женского. Мучительно, когда ты становишься невольным свидетелем сцен, которые не предназначены для твоих глаз и ушей, да и моя мистическая способность отгадывать по телефону запахи отнюдь не удовольствие, а скорее наказание. В кинкелевской квартире шибал в нос запах мясного бульона, можно было подумать, что они сварили целого быка. Шипение становилось прямо-таки опасным для жизни: вот-вот змея-сын убьет змею-отца или змея-мать уничтожит сына. Я вспомнил Лаокоона; то обстоятельство, что весь этот шум и гам (до меня явственно доносились звуки рукопашной и выкрики: "Мерзкая скотина!", "Грубая свинья!") раздавались в квартире человека, который считался "Серым кардиналом" [ставшее нарицательным прозвище Франсуа Леклерка дю Трамбле (1577-1638), советника кардинала Ришелье] немецкого католицизма, отнюдь не вселяло в меня бодрости. Я вспомнил подлеца Костерта из Бохума; не далее чем вчера вечером он повис на телефоне и продиктовал свою статью в боннскую газету, а сегодня утром скребся у моих дверей, как побитый пес, и разыгрывал из себя доброго самаритянина.

Кинкель, как видно, упирался, в буквальном смысле этого слова, ногами и руками, не желая подходить к телефону, а его супруга - постепенно я начал разбираться в значении всех шорохов и шумов в глубине кинкелевской квартиры - еще решительней возражала против его разговора со мной, зато сынок отказывался ответить мне, что он, мол, ошибся и отца нет дома. Внезапно наступила полная тишина, стало так тихо, словно кто-то истекал кровью; это действительно была тишина, истекающая кровью. Потом раздались грузные шаги и трубку взяли со стола; я решил, что ее сейчас же повесят. Кстати, я точно помнил, где у Кинкелей стоит телефон. Он стоял под одной из трех мадонн в стиле барокко, как раз под той, которую Кинкель всегда называл "самой малоценной". Пусть бы он лучше положил трубку. Мне стало его жаль, ему теперь было ужасно неприятно разговаривать со мной, да и я ничего не ждал от этого разговора - ни денег, ни доброго совета. Если бы я услышал, что он с трудом переводит дух, сострадание во мне взяло бы верх, но он зарокотал так же бодро, как всегда. Кто-то, не помню кто, уверял, что он гремит, как полк трубачей.

- Алло, Шнир, - зарокотал он, - как здорово, что вы позвонили!

- Алло, доктор, - сказал я, - у меня вагон неприятностей.

В моих словах был только один подвох - то, что я назвал его доктором; звание доктора honoris causa он так же, как и мой папаша, только что раздобыл.

- Шнир, - возмутился он, - мы с вами не в таких отношениях, чтобы вы величали меня доктором.