Стефан Хвин - Гувернантка

Я потянулся за тростью, собираясь уйти, но он легонько придержал мою руку. «Зачем так нервничать? Я ведь знаю, вы любитель серьезно поговорить, отчего бы не перекинуться парой слов, как это у нас водится. Помилуйте! Кофе остынет! Как же так? Пейте! Очень вкусный!» Я отстранил его руку. «Чего ты хочешь?» — «Обмозговать нужно кое-что, дело непростое, требуется мудрый совет».

Я молчал, а он оглядывал зал. Потом наклонился ко мне. «Гляньте вон туда, — он понизил голос, — на ту молодую даму, что в красном платье у окна сидит с юным чиновником. Благородные черты, верно? В профиле будто что-то греческое, к тому же мягкий переход от носа к алым губам, а улыбка — теплая, живая, почти девчоночья, лицо разглаживает и глазам придает блеск. Я эту пару не первый раз вижу. Повезло чиновничку! Как знать, может, он не только глаза ею тешит. Верно, нравится ему, когда они наедине, кончиком пальца водить по греческому профилю, сердце, небось, из груди выпрыгивает, и не диво, живая красота возбуждает душу! А она… вы только гляньте: руки как голубиные крылья! А шея — восторг! Зачем тут драгоценности? Она сама драгоценность! Так вот, когда я сижу здесь и на нее смотрю — а она частенько сюда захаживает, садится обычно там, у окна, поскольку солнышко любит и созерцать улицу, — так вот, когда я смотрю на нее, заковыристый вопрос приходит мне в голову…»

Я молчал, сжимая в руке перчатки. А он, сосредоточенно помешивая кофе серебряной ложечкой, понизил голос: «Вам не интересно, какой именно? О, вопрос поистине значительный. Я, вот, смотрю на нее, смотрю и думаю: а сколько, предположим, такое лицо стоит? Сколько — рублей, ясное дело, — может стоить лицо такой женщины, я не о себе, конечно, мне-то что, я так, прохожий, бросил взгляд и пошел, но если взять, допустим, юного чиновника, что глаз от нее — сами видите — оторвать не в силах?

Я невольно схватился за тяжелый набалдашник трости, но он, казалось, не заметил моего жеста, только аккуратно вытер губы салфеткой, после чего, изысканно отставив палец, взял бокал бургундского.

«До чего же несправедлива судьба! — вздохнул. — Такое лицо — сущая драгоценность, он глаз оторвать не может, смотрит, как на солнце, счастлив бесконечно, а ведь сколь долго лицо таковым останется? Да всего лишь миг. Сейчас цветет, сияет — не оторваться. Но через год, через пять лет? Угасать начнет личико. Будто, с позволения сказать, каждый вечер кто-то станет старательно припудривать его фосфором. Проходят дни, проходят месяцы, молодой человек все еще наслаждается красотой своей избранницы и ничего не видит, ибо взор ему райской пеленою счастья застилает любовь, но мы-то — мы с вами — хорошо знаем, что это уже последки. Ото дня ко дню кожа сереет, глаза меркнут, морщинки бороздят шею. И что же потом? Молодому человеку остается лишь пара старых фотографий. А что такое старые фотографии? Пара старых фотографий — это просто рана в душе.

Ибо умирать женщина — вы замечали? — начинает с лица и шеи. Согласен, от смерти не уйдешь, раз Господу Богу так угодно, таков порядок вещей, посему уважим волю Всевышнего. Только вы мне скажите, зачем Он изобрел женскую старость? Ну, мужская старость, ладно уж, пускай. Но зачем Он эдакое с женским лицом выделывает, точно, с позволения сказать, злодей с Подвалья? Чем Ему красота лица мешает? Что за корысть год за годом сдирать с такого лица красоту? На что Ему это? Он бы должен солнцем его озолотить и оберегать от легчайшего дуновения ветерка, чтоб оно расцветало на веки вечные, верно? Ведь это же истинное чудо — такое лицо. И на тебе — безжалостное наказание.

Ну так я вас, сударь мой, спрашиваю, сколько такое лицо может стоить? Сколько бы запросил Господь Бог, чтобы такое лицо пощадить? Чтобы оно всегда было таким, как сейчас. Ну, сударь, сколько бы Господь взял, как полагаете?»

«Дешевым богохульством забавляешься, — холодно ответил я, — но…»

«Но что? Что, сударь мой, что хотел сказать? Дешевое? О да, вероятно, это дешевое богохульство, да что поделаешь, человек убогий — и богохульствует убого. Так что покорнейше прошу прощения. Господа Бога оставим в покое, негоже Его хулить. Я по-другому спрошу: сколько бы за такое лицо дал человек? Да что там человек! Сколько, к примеру, чтобы такое лицо пощадить, дали бы… вы?»

Я встал из-за столика. Чашки со звоном перевернулись, кофе бурым пятном растекся по скатерти. Я поднял трость. Мюллер заслонился локтем. Разговоры в зале смолкли. Все смотрели на нас. Подбежал гарсон: «Господа, так нельзя, гостей переполошите, отложите споры на потом, того и гляди, явится околоточный».