Зденек Плугарж - В шесть вечера в Астории

— Ну, ваш договор, насколько мне известно, оформляет наш юридический отдел. Книжки-то и дальше будут выходить… — непонятно в какой связи добавил он. — Бокал бадачони, — поднял он голову к Тоничке, словно удивляясь, что она и теперь тут работает. — Редактор Валиш сюда больше не ходит?

— Нет. Или я его не заставал.

— А Крчма?

— Он ходит,

Тайцнер отхлебнул весьма умеренно.

— Вы придали своему рассказу тон какой-то безысходности…

— Когда я обдумывал, чем его закончить, вы, если помните, советовали мне оставить все именно так…

— Но шкурой-то отвечает в конце концов автор, а не те, с кем он советовался…

Раньше он употребил бы словечко «трепался», подумал Камилл.

Тайцнер все поглядывал на часы.

— В редакции у нас сейчас гонка. Все реорганизуется… — Он оглянулся на вешалку, где висело его зимнее пальто. — Как себя чувствует пани Павла?

— Спасибо. Готовит приданое для нашего первенца. — Камилл глазами дал знак Тоничке, и вскоре к ним подошел заведующий.

— Бокал бадачони и большая порция виски с содовой, Тайцнер как бы оцепенел, потом еще оглянулся вслед удаляющемуся белому халату.

— Сколько я вам должен? — спросил он смущенно.

— Не стоит об этом, — помрачнел Камилл: еще одно напоминание, что все необратимо изменилось. В первые дня человека швыряет, как суденышко в разбушевавшемся море, беспорядочно, со всех сторон, — хаотический прибой волн; потом море постепенно успокаивается, в борта бьют уже разрозненные волны, все реже и реже, хотя высота их не спадает и они подкидывают лодчонку так, что под ней открывается страшная бездна и в желудке появляется тошнотное чувство унижения.

Стеклянную дверь заслонила широкая спина Тайцнера, его характерную голову прикрывала непривычная для него шляпа.

На лестничной клетке обширного здания было холодно, хотя в окна, как бы переламываясь на ступеньках, прорывались яркие лучи весеннего солнца. По лестнице навстречу Крчме, переругиваясь, сбегали двое мужчин. Кто-то с бумагами в руках обогнал его, перепрыгивая через две ступеньки; в общем, атмосфера деловитости и спешки.

Некоторое время Крчма блуждал по запутанным коридорам, прежде чем нашел дверь, номер которой ему указал дежурный.

Уже с порога он увидел знакомую узкую спину, характерный продолговатый затылок с углублениями за ушами и обрадовался: Гейниц сидел, правда, в рубашке, зато рукава ее защищали черные нарукавники. За столом позади него, заваленным бумагами, не было никого, а за самым дальним кто-то считал на маленьком ручном калькуляторе.

— Привет, Гонза!

Гейниц снял очки, недоверчиво щурясь на гостя.

— Пан профессор!

— Приятно мне, что ты бросил якорь в таком солидном учреждении. — Крчма сел на предложенный стул.

— Вернее будет сказать — нас тут на якорь поставили, и шефа, и всю нашу фирму.

— Но ты здесь карьеру делаешь!

На узком лице Гейница появился немой вопрос: «Как это вы догадались?»

— По столу. По тому, что твой стол ближе всего к… — и Крчма кивнул на дверь в соседнюю комнату, на которой висела табличка: «Заведующий».

— Бухгалтерий у нас много, эта принадлежит отделу гидростроения. На прошлой неделе наш заведующий болел, так я его замещал, — в голосе Гейница слышалась гордость.

В коридоре то и дело раздавались шаги, голоса приближались и удалялись. В дверь стукнули чем-то деревянным, вошла разносчица завтраков с тележкой и, миновав Гейница, направилась в кабинет заведующего.

Гейниц выжидательно отодвинул бумаги с колонками цифр; по его глазам, лишенным ресниц, видно было, что он старается угадать, что привело сюда Роберта Давида, спросить же его не решался.

— Вижу, у тебя много работы, — показал Крчма на кучу бумаг на столе Гонзы, — так что перейду прямо к делу. Помнишь, о чем вы условились тогда, на Збойницкой, в два часа ночи? Помнишь или нет?

— Сразу не припомню…

Чего это я на него так строго, надо попридержаться, если я хочу от него чего-то добиться!

— Ну, один за всех, и так далее… Время нынче сложное, для некоторых даже тяжелое, да ведь иначе и нельзя, когда происходит такая кардинальная ломка, как смена общественного строя. Часто теперь услышишь поговорку: «Лес рубят — щепки летят». Важно только, чтоб иной раз по ошибке не срубили то дерево, которое лесу необходимо. Ты видно, угадал, к чему я клоню. Из вашей Семерки четверо — твердо на своих ногах: ты, Пирк, Руженка и Ивонна. Из трех оставшихся, что учатся в институтах, под угрозой один — Камилл. Вот почему я тут.