Зденек Плугарж - В шесть вечера в Астории

Еще одна гостиница, еще один напрасный поиск, нарастающая пустота в сердце и усталость в ногах. Камилл вошел в кафе при какой-то гостинице. Сплошь мундиры и девицы. Ивонны среди них нет.

— Черный кофе и коньяк.

— К сожалению, не могу вас обслужить.

— Должно быть, вы не поняли: я прошу кофе и коньяк.

Официант переступил с ноги на ногу

— Мне очень жаль.

Камилл начал в ужасе понимать.

— Это американская гостиница?

— Чешская. Но живут здесь одни американские офицеры.

— Так принесите же мне кофе, черт побери!

— Я уже сказал, что не могу вас обслужить: в это кафе имеют доступ только дамы.

Покраснев, Камилл вышел вон, лишь теперь он заметил на стеклянных дверях малюсенькую табличку: „For Ladies only“ [16] Только для дам (англ.). .

Тогда остается только напиться…

Наконец — общедоступный погребок, в нем — чехи. Разумеется, и тут несколько военных, но без знаков различия, с пьяненькими девицами на две категории ниже. Зачем мне все это? Скоро выйдет сборник моих стихов, в конце концов, я уже и теперь писатель — что такое Ивон-иа в сравнении со мной? Может, наплевать на нее?.. Камилл быстро влил в себя две кружки двенадцатиградусного, в третью вылил стопку водки — совсем как грузчик после смены.

На площади вошел в телефонную будку; набирая номер не слишком твердой рукой, сам почувствовал, как тесное помещение наполнилось перегаром пива и водки от его собственного дыхания.

— Пани Термина? Простите, случайна Ивонно… То есть… Ивонна случайно не… не звонила?

— Пока никто не звонил, — услышал он тетушкин голос с оттенком усмешки.

— Я решил… решил все-таки уехать завтра. Может, увижу Ивонну вечером в каком-нибудь… Она будет где-нибудь в баре! — угрожающе крикнул он в трубку. — У ром я вам звякну… Можно мне позвонить вам утром, милостивая… а вдруг Ивонна придет ночевать?

— Можете. Но часов с десяти я буду в салоне.

И снова в путь по гостиницам. Одна, вторая, третья. В четвертой, довольно подозрительной, где-то на окраине, швейцар сжалился — дал добрый совет:

— Не думаете же вы всерьез найти в Пльзени место в гостинице? Попробуйте в окрестностях — Стод, Рокицаны, Стржибро. Или спросите в частных домах. — Он дал Камиллу два адреса.

По первому адресу хозяйка спросила:

— Чем будете платить? — На ее висок упала прядь жирных волос. — Долларами?

Он виновато покрутил головой.

— У меня занято.

На второй квартире ему сказали:

— Тут одна забронировала две постели, дала аванс. Камилл встревожился:

— Не блондинка, примерно двадцати двух лет?..

— Скорее, рыжая. Лет сорока.

Ему казалось, что длительная прогулка на воздухе помогает протрезвиться. Без аппетита, скорее по привычке, поужинал в переполненной пивной, где подавали пльзеньское особое, восьмиградусное. От стойки на Камилла уставился какой-то чин, кажется, сержант, его светлые волосы были коротко подстрижены на немецкий манер „а-ля Пифке“. Он презрительно поджимал губы над кружкой, должно быть, пиво ему не нравилось. Камилл отвернулся; ощущение измены нахлынуло такими крутыми волнами, что он сгорбился под натиском горя: Ивонну, его любовь, красавицу, ради которой он готов на любую жертву, ее восхитительное тело сейчас где-то в номере гостиницы терзает какой-то сержант, жлоб из Оклахомы, да еще при этом жует, как корова, жвачку…

Половину порции он оставил на тарелке, зато к пиву заказал порцию коньяка, впрочем, не слишком высокого качества.

И вновь — унылое, все более безнадежное паломничество по переполненным ночным кабакам, ему уже невыносимы были женский визг и смех и мужской американский говор, перекатывающийся где-то под языком, эти пьяные попытки изъясняться по-чешски, коверкая слова, эта назойливая, ко всему готовая услужливость чешских девиц — за пять долларов, а быть может, лишь за искру надежды, что кто-то из этих великолепно-неотесанных суперменов в минуту слабости решится увезти за океан экзотическую варварку с Востока. Как военный трофей… (Говорят, немцы воевали, чтобы подчинить себе мир, англичане — чтобы защитить Англию, а американцы — ради военных трофеев.)

Есть, верно, в этом и своя выгода: хорошая поэзия, так же как и качественная проза, не возникает на почве благодушия; она родится скорее из трагических ощущений разбитой души, мечущейся в водовороте страстей; а то, что толкует Роберт Давид о радости сердца, есть идеалистическая бессмыслица. Однако Камилл знал, что сам себя обманывает.