Франчиск Мунтяну - Статуи никогда не смеются

Все приобретало для него новое значение, становилось важным и серьезным. Герасим жалел о потерянном на всякую ерунду времени, о том, что он недостаточно смело и решительно вступил на путь подпольщика. Правда, он все время был с товарищами, но скорее как их тень, как отзвук; он не отдавал себе отчета, в чем он оказывал помощь партии, а в чем не сумел или не смог.

Часто по вечерам он переносился мысленно в прошлое: теперь он поступил бы иначе. Ему становилось горько и досадно, что он сделал не все, что мог сделать. Смерть Хорвата заставила его задуматься. Но когда у него впервые родилась подозрение, что Хорвата убили, он содрогнулся. Убили?.. За что?.. Он отгонял эти мрачные думы, но невольно все время возвращался к ним.

Иногда он заходил к жене Хорвата. Флорика получала пенсию, но ей не хватало ее, и она стала шить на местных барышень. Под глазами у нее чернели круги, но никто не видел ее плачущей. Только Герасим заметил, что ее одолевают сомнения, нездоровые мысли. Он стал заходить к ней как можно чаще, брал на колени Софику и неумело рассказывал ей странные истории, рождавшиеся в его уставшей за день голове. Он страшно досадовал на себя за то, что и понятия не имел, чем могли заниматься драконы, красный король и какие вопросы могли этого короля волновать.

Софика просила его подольше оставаться у них и смеяться, как папочка.

— Не так, Герасим, открывай больше рот. Вот так!

Герасим неумело смеялся, а иногда чувствовал себя настолько растроганным, что ему хотелось плакать, и он с трудом сдерживал слезы.

Герасима возмущало, что лишь немногие рабочие вспоминали о Хорвате, а все остальные словно совсем позабыли о нем. Однажды он заговорил об этом с Трифаном и обрадовался, когда узнал, что тот думает так же, как и он.

Герасим достал из шкафа ящик с инструментами и протиснулся между машинами. Цементный пол был влажным, обрывки хлопка прилипали к отсыревшим стенам. Герасиму казалось, будто часы бегут с необыкновенной быстротой: он удивился, когда завыла сирена, извещая о конце рабочего дня. Дома мать ругала его за упорное молчание. Она считала, что сын болен, и плакала, когда он начинал поносить всех докторов и все их лекарства. Впрочем, последнее время она плакала из-за каждого пустяка. Отъезд Петре в Инеу, вопросы и сочувствие соседей, их перешептывания, косые взгляды — все вызывало у нее слезы. Напрасно Герасим старался ее успокоить, круги под глазами у нее становились все больше. Она сделалась задумчивой, молчаливой, Герасим боялся, что мать снова начала ходить в церковь. Она уверяла, что нет, а он не стал следить за нею. Сказал сам себе: «Из уважения к маме».

Но больше всего Герасима мучил вопрос о сборке станков. После смерти Хорвата никто этим не занимался, словно сама эта проблема перестала существовать вместе с ним. Герасим злился, а Жилован, секретарь цеховой парторганизации, критиковал его.

— Чего ты волнуешься? Этот вопрос зависит от уездного комитета. Они же вынесли решение.

— Но тогда почему же ничего не делается?

Жилован пожал плечами и переменил тему разговора. Ему нечего было ответить.

«Нет-нет, нельзя поддаваться мрачным мыслям, — сказал себе как-то Герасим. — Тем более после случая с Балотэ».

Они сидели друг против друга в столовой и говорили о Хорвате.

— А может быть, он покончил с собой, — смеясь, сказал Балотэ. — Он был такой меланхолик.

У Герасима потемнело в глазах и, не раздумывая, он в сердцах ударил Балотэ изо всех сил, прямо между коричневых с красноватыми прожилками глаз. За это дисциплинарный комитет удержал с него заработок за три дня. Все случившееся объяснили местью за брата, которого когда-то побил Балотэ. Герасим послал к черту и деньги, и предупреждение, которое ему прислал цеховой комитет. Но Жилован беседовал с ним более получаса, и там, у него в кабинете, Герасим почувствовал себя несколько пристыженным, хотя так и не смог сказать, что раскаивается в том, что сделал.

Он не боялся ни угроз Балотэ, ни его друзей из Гая. Его беспокоило другое: он обязан был сделать для Хорвата гораздо больше, а не просто избивать тех, кто грязнил его память.

Бэрбуц говорил пространно, как всегда. Вначале монотонно, потом все громче, отчетливее и, наконец, отчеканивая каждое слово.

— Да, товарищи, — и тут он поднял кулак. — Нас не устрашила смерть Хорвата, что бы о нем ни говорили люди.

Трифан, который сидел рядом с Бэрбуцем, вздрогнул. Он хотел что-то громко сказать, но лишь прошептал несколько слов на ухо сидевшему рядом с ним товарищу, прядильщику в голубом комбинезоне. Тот внимательно выслушал и, прежде чем Трифан успел остановить его, крикнул: