Эптон Синклер - Широки врата

Ланни всегда интересовался музыкальными произведениями Курта, и теперь, когда он спросил о них, Курт предложил сыграть для него. Они пошли в квартиру композитора, и Ланни слушал и покорно восхищался, как он всегда это делал. Случайно осматривая место, он заметил бритоголового прусского лакея, похожего на эсэсовского сержанта, который наблюдал за американским гостем со скрытым вниманием.

Они говорили о фюрере, о самой интересной и важной теме в мире. Курт был у него недавно и был удостоен его доверия. Ланни слышал, что фюрер перенёс хирургическую операцию лица и уменьшил свой нос картошкой, с тем чтобы сделать его более достойным того бессмертия, которое он планировал. Но Курт не упомянул об этом, а Ланни не спросил. Ничего не было сказано и о недавнем указе, увеличившим срок военной подготовки с одного года до двух, одним ударом удвоившим размер будущей немецкой армии. И ничего о скорости, с которой линия Зигфрида близилась к завершению, с которым Германия становилась неприступной на западе.

Нет, Курт говорил о великолепных новых зданиях, которые Ади возводит как в Берлине, так и в Мюнхене. Он сам разрабатывал каждую деталь. «Необыкновенный человек» — заявил композитор, а искусствовед вторил: «Такого, как он, не было никогда». В этой фразе, возможно, была двусмысленность, но Курт её не заметил.

«Весь мир изменился для меня», — заявил он. — «Ты знаешь, как я был сломлен в конце мирной конференции здесь, в Париже, но теперь у меня есть надежда и мужество, и то же самое относится к каждому мужчине и каждой женщине в Германии. Фюрер дал мне обещание осуществить те мечты, о которых ты и я говорили, когда мы были мальчишками. Ты помнишь?»

— Конечно, Курт. Мы сидели над храмом Нотр-Дам-де-Бон-Пор и были готовы переделать всё это жалкое положение вещей.

— Ну, это всё будет сделано сейчас, будет новый интернационализм, с миром и порядком, чтобы они продолжались тысячу лет. В Германии рождается новая религия, и ты должен быть одним из первых, кто бы понял её и помог её распространить. Ты ясно видел несправедливость Версальского Диктата. Так почему ты не видишь сейчас, что делает фюрер, не просто, чтобы исправить их, а чтобы собрать все народы вместе и предотвратить очередную расточительную войну?

Вопрос был поставлен перед Ланни прямо, и он должен был найти ответ. «Я не знаю», — ответил он. — «Я предполагаю, что мир был слишком сложен для меня, и я скорее уклонялся от проблем последних лет. Ты вышел из своей башни из слоновой кости, а я вернулся в мою. Я убедил себя, что я служу Америке, собирая образцы лучшего вкуса Европы, так чтобы они могли когда-нибудь стать средством начала новых направлений искусства в этой незрелой и материалистической стране. Я вижу признаки того, что мои усилия не потрачены впустую».

Таков был стиль разговора, который Ланни принял не только для Курта, но и для большинства светских людей, с которыми встречался. Он придумал это, когда пытался спасти семью Робинов. Он выяснил, такой стиль удовлетворяет в равной степени светское общество в Берлине, Париже и Лондоне. Курт, более проницательный, чем все остальные, заподозрил неискренность Ланни, когда тот сказал, что пытается поднять культурный уровень Америки. Курт был уверен, всё, что делал Ланни, имело целью заработать деньги, чтобы он мог жить жизнью светских друзей Бьюти. Курт хорошо знал эту жизнь, потому что жил этой жизнью в течение восьми лет в качестве любовника Бьюти. Он думал, что Ланни безнадежен, но он хотел бы остаться с ним в дружеских, даже интимных отношениях, чтобы использовать для целей, инспирированных фюрером.

Ланни останется в близких отношениях с Куртом, чтобы наблюдать за нацистами и знать, как они работают, на каком жаргоне говорят. Ланни будет симулировать дружбу, музыку и искусство и все тонкие и благородные эмоции, которые те должны были вызывать. Он будет делать это, потому что Курт делал это, и он должен был бороться с дьяволом его же огнем. Курт вошел в богатую стиля ампир гостиную герцога де Белломона, которой Ланни пользовался в течение года, и играл там музыку, которую он сочинил в своей подавленной, но пламенной юности. Потому что он был художником и все еще мог чувствовать те эмоции. Но теперь использовал их с определенной целью, чтобы вызвать доверие к нацизму у герцога и герцогини, и тем самым подготовить гражданскую войну, которая оставит Францию на милость ее древнему смертельному врагу. Каждая нота, что играл Курт, и каждое слово, что он говорил, благороднейшие и наиболее вдохновляющие слова о мире и порядке и справедливости, умиротворении и международной безопасности, все они становятся отравой для французских вен и капканами для французских ног. Такова была старая Европа и ее культура!