Э Кэнтон - Аврелия

— Говори.

— Мне кажется, что следовало бы выждать, — посоветовал Регул. — Я, во всяком случае, подослал к Метеллу человека, который мне предан всей душой, и думаю, что нам удастся схватить его во время возвращения его в Рим. Он обязательно вернется сюда, как только обстоятельства будут требовать его пребывания здесь. Его письмо ясно указывает на участие его в делах Антония. Не видишь ли, государь, что из этого мы можем извлечь громадную пользу? А пока следует подождать, я так думаю…

— Ты, пожалуй, прав, Регул, подождем… С Флавиями тоже подождем… Когда они достаточно уже покажут себя, моя строгость будет для них законна и вполне естественна… Завтра мы еще поговорим. Приходи завтра, Регул. Ты можешь увидеть много любопытного. А теперь прощай. Спасибо тебе. Оставь только все твои рукописи.

Регул подал своему повелителю много всяких рукописей, принесенных им на совещание, которые тот бросил на треножник, стоявший недалеко от статуи Минервы.

Продолжая разговаривать, он проводил Регула из галереи в переднюю комнату, где собеседники стояли еще некоторое временя, не желая прерывать интересного, видимо, разговора.

В галерее же в это время творилось что-то неладное. Одна сторона бронзового постамента, на котором красовалась величественная богиня, медленно, с едва заметным шумом приотворилась, и оттуда показалась голова Гирзута. Вот он вылез, внимательно огляделся и, бросившись к треножнику, с удивительным проворством схватил все лежавшие на нем бумаги. Потом так же быстро скрылся с бумагами в свое убежище под статуей богини и захлопнул за собой медную дверцу, которая на поверхности цоколя не оставила после себя никакого следа. Это было делом нескольких мгновений, и в галерее снова стало так же пусто, как и раньше.

Царствовала глубокая тишина, когда император снова появился на пороге галереи. Он бросил взгляд на пустой треножник и в недоумении остановился, ища глазами пропавшие бумаги… Он остолбенел… Он протирает глаза, не верит, думает, что это обман зрения, но нет, бумаги исчезли… С криком он бросается к треножнику, шарит рукой — но бумаг нет… Лишь руки его ощущают что-то влажное и еще теплое… Он вздрагивает, бледнеет и с ужасом отдергивает назад свои руки… Его пальцы в крови, на треножнике тоже кровь…

Домициан испускает новый крик и озирается кругом как затравленный зверь, чувствующий за собой уже близкую погоню, близкий конец. Крик его под сводами галереи повторяется гулким, протяжным эхом…

Вбегают солдаты, думая, что император зовет их на помощь. Они не узнают его… Он пристально смотрит на статую Минервы, его взгляд выражает ужасный страх перед неизвестным похитителем важных бумаг, перед тем, что кто-то проник сюда, слышал весь разговор.

Но вот он заметил солдат…

— Вон отсюда! Прочь! — кричит он в гневе на невинных свидетелей его состояния. — Как вы смели войти!..

Их нет уже… Домициан опять глядит кругом и, не видя никого, подходит к статуе. Он долго ее осматривает, стараясь отыскать хоть одно подозрительное отверстие, долго пробует руками прочность стенок цоколя, толкает его, глядит… И глаза, и руки устали, а результатов нет: медная колонна остается немой к его желаниям, а богиня глядит на него с высоты своим холодным, безучастным взором и не понимает его страданий, не видит причин так волноваться и отчаиваться.

— Странно! — говорит почти шепотом Домициан.

Фигура его жалка, руки трясутся, а голова покрыта каплями холодного пота…

— Странно! — повторяет он. — Кто?…

Он трет себе лоб, хочет вызвать ясность мыслей и что-то припомнить, но все бесполезно.

— Странно!..

Он уже с ненавистью взирает на равнодушную статую Минервы.

— Завтра надо сломать ее.

И он снова во власти тоски, снова она исказила его лицо до неузнаваемости…

А в это самое время в одной книжной лавке на священной дороге при свете лампы таинственно фабрикуются копии с только что принесенной кем-то рукописи. Это вторая прокламация Антония, содержавшая в себе энергичное воззвание к народу, призыв его к восстанию и так ловко, с таким искусством похищенная Гирзутом. На следующий день все стены Рима были увешаны этими листками, и преторианцы силой должны были разгонять грозные толпы народа, с любопытством читавшего о полных нового интереса похождениях императора.

Эти толпы не предвещали ничего доброго…

Домициан не спал всю ночь. Приключение со статуей и загадочное исчезновение бумаг, из которых он надеялся извлечь столько пользы, не давали ему покоя. В те редкие моменты, когда отяжелевшие от утомления веки его смыкались для слишком недолгого и беспокойного сна, ему снились самые необычайные вещи. Он в испуге просыпался и долго потом не мог забыться и заснуть, считая сон грозным предвестником будущего.