Э Кэнтон - Аврелия

— Так и должно было случиться, — ответил Домициан, нисколько не пораженный известием предателя, и с отчаянием махнул рукой. — Минерва меня покинула! Она похитила бумаги, она завладела ими и пустила их по свету… Я погиб, Регул, — бормотал убитый горем император, — боги хотят моей смерти… Пусть меня постигнет несчастье, пусть они поразят меня, если так надо!..

И цезарь в отчаянии закрыл лицо руками. Но потом, придя в себя и успокоившись, Домициан стал рассказывать Регулу о бессонной ночи, о своих видениях. Он с трудом мог передать свои ощущения и прерывал рассказ.

Оба они — и рассказчик и слушатель — были истыми римлянами со всеми их достоинствами и недостатками. Римский народ был суеверен до крайности, и всякий хорошо знакомый с его характером знает, как легко он поддавался самым нелепым приметам, самым вздорным предзнаменованиям.

И в настоящее время многие придают значение суевериям, а тогда в этом отношении была какая-то болезнь. Умы, более сильные, и люди, более рассудительные, понятно, и в то время стояли выше толпы, не испытывая перед суевериями никакого страха, который так крепко засел в римской натуре, и не придавая значения народным предрассудкам, которые в глазах других росли и доходили до невозможных и непонятных преувеличений.

Регул хотя и был чужд таких ребяческих страхов перед сверхъестественным, однако не совсем и не всегда мог побороть в себе некоторую робость. Иногда с каким-то опьянением и остервенением он жаждал крови своих братьев и проливал ее широкими потоками только для того, чтобы усыпить это чувство страха, а может быть, и отвратить от себя последствие дурных предзнаменований и гнев рассерженных богов. Он забывался тогда…

Рассказ императора об исчезновении бумаг и о появлении Минервы, распространение Антониевых прокламаций — все это произвело на Регула сильное впечатление, заставило и его призадуматься.

Какое же это божество, которое сильнее Минервы? Даже Юпитер не может помочь дочери, ничего не может сделать для ее спасения! Сама богиня призналась в этом императору.

Домициан и Регул под влиянием одинаковых мыслей вспоминали о недавних беспорядках в Риме, о том движении, которое распространилось до самых отдаленных уголков столицы, и думали о христианском Боге. Что делать? Может быть, не следует преследовать христиан? А может быть, нужно только повергнуть в прах Минерву, и тогда она не будет так сильна, а император избежит ударов судьбы?

Так думал Домициан, но об этом решении он ничего не сказал Регулу. Император долго молчал и наконец заговорил:

— Сегодня будут здесь эти «сыны Давидовы». Это будет началом нашего торжества и благополучия, или… Я боюсь даже думать о несчастье… Во всяком случае, надо так устроить, чтобы никто не знал о наших опасениях, чтобы наши сегодняшние предзнаменования были тайной для других…

Оба они стали медленно ходить по бесчисленным комнатам дворца; в разговорах они не заметили, как очутились в той комнате, где расстались накануне и которая вела в галерею из прозрачного камня. В галерее стояла та злополучная статуя, которая была причиной беспокойства и бессонной ночи цезаря.

Он хотел сломать эту статую, надеясь в ней, в этой бронзовой колонне, найти разгадку шума, прервавшего его разговор с Регулом, и причину исчезновения бумаг, которые тот принес ему. Но со времени ночного видения он боялся исполнить свое решение, боялся даже тронуть статую… А вот теперь она близко. Императора охватило непреодолимое желание посмотреть на богиню, появился какой-то страх, смешанный с любопытством. Ему захотелось узнать, где богиня и что с ней. Стоит ли она по-прежнему на пьедестале или ее нет там? В вооружении она или нет? Один император ни за что не решился бы войти в галерею, не решился бы проникнуть в это заколдованное место — так велик был страх этой ужасной ночи! — но теперь он был не один, он был с Регулом.

Присутствие Регула его подбодряло, а по тому уверенному взгляду, который бросил на него Регул, взгляду, обещавшему помощь, он бесповоротно решил проверить свое сомнение, успокоить свое любопытство… Держась друг за друга и дрожа от страха, они вошли в галерею.

Статуя по-прежнему стояла на своем бронзовом пьедестале, и ничто не указывало, что она когда-нибудь покидала свое место. Ее шлем, щит и латы, блистая позолотой, горели при первых лучах восходящего солнца; ее длинное и грозное копье было неподвижно в мраморной руке ее, — одним словом, ничто не изменилось, все было на своем месте. Как ни разглядывали Минерву Домициан и Регул, они ничего не могли найти в ней подозрительного.