Э Кэнтон - Аврелия

Ему снилось, что чтимая им богиня Минерва, которой он посвятил свою чудесную галерею, сошла со своего пьедестала и приближается к его ложу… Вид у нее беспокойный, она чем-то удручена, а что ее заставляет так сокрушаться — Домициан не знает… Она медленно идет к постели цезаря, он всматривается в нее и не узнает… Это не богиня: она не похожа на Минерву, вышедшую в полном вооружении из головы своего отца Юпитера, повелителя и царя самих богов. Она уже без вооружения и скорее похожа на молодую девушку, которой коснулась холодная и мертвящая рука богини Парки, чем на богиню. Ее блестящий шлем, щит, латы и копье непобедимости исчезли, как будто неизвестный победитель снял ее вооружение, чтобы воспользоваться им как трофеем… Домициан в молчании созерцает ее и долго не может прийти в себя от холодящего душу ужаса…

Стоя перед ним со сложенными, как для молитвы, руками, эта девушка смотрит на него своими пламенными глазами… Уста ее закрыты, а своей неподвижностью она похожа не на живое существо, а на мраморное изваяние плачущей на могиле девушки: какое-то чудо превратило ее из блестящей богини в немое олицетворение просьбы кого-то помиловать…

Домициану и самому становится холодно от этого привидевшегося ему мрамора, от пристально молящего взгляда… Другое чудо медленно поднимает одну ее руку… Она простирает ее к смущенному императору… Глаза ее блеснули, ожили, губы приоткрылись, и Домициан три раза слышит свое имя.

«Домициан, Домициан, Домициан!..»

Затем она продолжает:

«Я не хочу более помогать тебе… Могущественный Бог сломил мою силу: видишь, я без оружия… Сам Юпитер не мог спасти своей дочери…»

Домициан от испуга вздрогнул и проснулся. Он быстро поднялся на постели, но не в силах еще прийти в себя, не в силах отрешиться от тягости видения, и он так громко вскрикнул, что охранявшая его стража вбежала в его спальню.

Домициан протягивает вперед руки, старается кого-то отогнать от себя и как безумный повторяет:

— Спасите, спасите меня… Помогите ей, помогите Минерве… Держите ее… она там… Смотрите, вон она, — указывает он куда-то пальцем и смотрит в темный угол своей комнаты. — Она уходит…

Стража стояла в недоумении. Она силилась разглядеть что-то в том направлении, куда цезарь простирал свою руку, но там было темно, там никого не было. Комната слабо освещалась ночной лампой, мерцавший свет ее придавал стенам и обстановке что-то фантастическое; только один Домициан мог видеть в этой комнате Минерву, один он чувствовал недавнее ее присутствие…

Когда на следующий день Регул на рассвете вошел в комнату цезаря, он застал его на коленях около постели, причем все его богатые подушки, вся одежда были разбросаны. Домициан устремил взор к небесам и поднял руки, сложив их как бы для молитвы.

Регул уже успел прочесть воззвания, столь непонятным для него образом появившиеся на стенах домов Рима. Он сам оставил эти рукописи у императора, и в течение какой-нибудь ночи они уже успели распространиться в народе. Регул этого не понимал. Он поспешил во дворец, чтобы получить хоть какое-либо объяснение и, во всяком случае, чтобы предупредить о случившемся императора. Найдя же его в состоянии столь необычайном, не зная происшествий ночи, Регул предположил, что произошло нечто более фатальное, более серьезное, чем то, что возбудило его тревогу по пути во дворец.

Не в состоянии более сдерживаться, он подбежал к цезарю, протянул руки, чтобы поднять его, и с участием заговорил:

— Именем богов, что с тобой, государь? Что случилось?

Домициан поднял на него свой усталый взор со следами недавних слез. Он обрадовался Регулу, почувствовал себя подбодренным неожиданным его появлением, увидел в нем себе поддержку. Цезарь с трудом при помощи Регула поднялся на ноги и концом своего платья стал вытирать на лице капли холодного пота.

— Ужасная ночь! Она сулит мне неприятности! Страшно было, Регул! — бормотал глухим голосом не совсем еще пришедший в себя император.

Регул видел ужас цезаря, но не знал причин его. Он думал, что теперь-то именно и следует сообщить ему о том, что происходило утром на улицах и какой переворот в народе произвела эта ночь. Этим он хотел отвлечь цезаря, заставить подумать о новом сюрпризе, которого тот, очевидно, не подозревал.

— Государь, — заговорил Регул с некоторой осторожностью, — государь, как это случилось? Ведь прокламация Антония была только у меня да у тебя. Я вчера ее принес тебе и оставил, а за эту ночь ее уже распустили по всему Риму.