Э Кэнтон - Аврелия

Он упускал из виду, что христиан никакими наказаниями нельзя было заставить отказаться от своих убеждений. В царствование Нерона он сам неоднократно был свидетелем и очевидцем того, с каким пренебрежением они относились к жизни и к страданиям, когда дело касалось защиты религии.

— Клянусь богами, я так и поступлю, — сказал Цецилий. — Я постараюсь вынудить у нее отречение. Но, кажется, надежда плохая…

С этими словами он поднял голову, с беспокойством вглядываясь в лицо своего собеседника.

— Неужели нет никакого другого средства?

— Конечно, есть, но оно может показаться слишком жестоким для отца, хотя в то же время оно неизбежно, — проговорил Регул с видом сострадания.

— Какое же это средство? — допрашивал Цецилий с возрастающей тревогой.

— Я имею в виду право отречения от преступника, [8] По римскому праву отец или господин лица, совершившего преступление, был сам ответственен перед законом за преступление детей или раба. Избежать этой ответственности ни отец, ни господин не могли иначе, как только через отречение от сделавшего преступление сына, дочери, раба или даже животного. Это вытекало из той тесной связи, которую римский закон устанавливал между отцом и детьми, господином и рабами, хозяином и животным. Лишь во времена императора Юстиниана было отменено право отречения от детей в указанных видах. — сказал адвокат, наблюдая, какой эффект на его слушателя произведут эти слова.

Видя, однако, что Цецилий его не понимает, он продолжал:

— Закон делает ответственным родителей за преступление их детей. Единственным выходом для предотвращения ответственности отца за преступное деяние дочери может послужить лишь разрыв законной связи с ней.

Эти слова заставили Цецилия подскочить на месте.

— Как, — закричал он, — чтобы я отдал свою дочь жрецам!

— Как хочешь… Или ты, или твоя дочь, а вернее, вы оба должны будете понести наказание, если ранее не расстанетесь.

— Но, ради всех богов, разъясни мне, какое же наказание нас ожидает?

— Изволь, мне очень нетрудно удовлетворить твою просьбу, — сказал Регул. — Прежде, — продолжал он, ударяя на каждом слове, — когда религиозное чувство, столь ослабевшее в наши дни, господствовало во всей силе, за подобное преступление грозило наказание in metallum, то есть присуждение к работам в рудниках. В отношении к женщине работа на рудниках была бы заменена вечным рабством.

— Всемогущие боги! — воскликнул Цецилий, всплеснув руками.

— Я не думаю, — небрежно заметил Регул, — чтобы и теперь дело могло дойти до этого. Но не поручусь, чтобы так действительно не случилось, потому что божественный Домициан задался целью восстановить и укрепить пошатнувшийся культ. Так как, однако, он в настоящее время в отсутствии, то нет сомнения, что благодаря этому обстоятельству жрецы будут сговорчивее. Возможно даже, что они ограничатся тем, что потребуют за совершенное преступление уплаты более или менее значительной суммы денег, например, тысяч двадцать сестерций, которые ты должен будешь уплатить как отец лица, совершившего злодеяние. Но, во всяком случае, лучше всего было бы, если бы твоя дочь отреклась от своего заблуждения, иначе трудно предсказать, что может произойти.

— Ну а если моя дочь не откажется от своей веры и если я не в состоянии буду уплатить двадцать тысяч сестерций?

— Если ты не уплатишь двадцать тысяч сестерций, то жрецы для выручки этой суммы продадут тебя самого в рабство.

Бедный Цецилий сделался белее полотна. Он сам в качестве сборщика податей неоднократно прибегал к этой жестокой мере. Так почему же и жрецам не воспользоваться предоставляемым им законом правом?

Волнение Цецилия не ускользнуло от Марка Регула.

— К счастью, — заметил он, — всех этих ужасов можно избежать, воспользовавшись правом отречения.

Когда же при этих словах Цецилий сделал нетерпеливый жест непреодолимого отвращения, Марк Регул заговорил с раздражением, и каждое его слово действовало на сердце Цецилия подобно расплавленному свинцу:

— Странное дело: ты не решаешься пожертвовать дочерью, которая сама же своим преступлением поставила тебя в такое безвыходное положение.

— А Парменон? Ведь мы о нем забыли, хотя и он готов заявить на меня свои права. Если бы даже я уступил свою дочь жрецам, это не спасет меня от рук Парменона.

— Ах да! Я про него и забыл, — сказал Регул. — Право, я затрудняюсь сказать, как можно устранить это затруднение.