Э Кэнтон - Аврелия

Цецилия с большим беспокойством и тревогой ожидала возвращения отца. При малейшем шорохе она вздрагивала и бледнела, как будто предчувствуя приближение грозы.

Когда Цецилий вошел, она сразу по мрачному выражению его лица догадалась, что произошло что-то ужасное; в то же время она почувствовала, что ей придется собраться с силами и приготовиться к новым, еще более жестоким испытаниям. Она подняла глаза к небу, как бы ища для себя там поддержки.

— Отец мой, — сказала она, увидев, что Цецилий остается безмолвен, — не хочешь ли поужинать? Я все приготовила по твоему вкусу.

Цецилий, не говоря ни слова, сел за стол и жадно принялся есть приготовленные ему кушанья. Этот несчастный, казалось, ни на что не обращал внимания. Голод и страдание соединились заодно, чтобы его одолеть.

Затем, отодвинув от себя все, что было перед ним, он взглянул на свою дочь, и горькие слезы полились из его глаз.

Безмолвная скорбь отца и вид его слез произвели на Цецилию потрясающее впечатление. Она бросилась перед ним на колени и, обнимая его ноги, называла его самыми нежными именами. Но он оставался безмолвен и, что еще ужаснее, оттолкнул ее от себя с каким-то ужасом.

Видно было, как постепенно загорались его глаза и как черты его лица принимали какой-то зловещий оттенок.

— Цецилия, — сказал он наконец. — Ты изменила своему отцу и погубила его… Подумала ли ты о том, какую участь ты мне готовишь?

И затем, не ожидая ответа, он продолжал:

— Дочь моя! Ты должна отречься от этих жалких иудеев, отказаться от их религии и возвратиться к нашим богам!

— О отец мой, — воскликнула девушка, — опять! Ты меня не понял!

— Неужели ты этого не можешь сделать! В таком случае остается одно: я буду продан в рабство. Тебя тоже продадут. Оба мы сделаемся жертвами жрецов и Парменона.

— Но кто тебе это сказал, отец мой?

— Знаменитый юрисконсульт, законовед, с которым я сегодня совещался. Увы, это несомненно!

— Нет, это невозможно, по крайней мере в отношении тебя. Что касается меня, то, если на то будет воля Божья, я готова пострадать.

— Итак, ты отказываешься. Ты не имеешь никакого сострадания ко мне.

— Отец, не требуй от меня того, что свыше моих сил. Мое сердце обливается кровью. О, если бы милосердый Господь услышал мою молитву и отвратил несчастье от тебя! Обо мне же ты не беспокойся.

— Так ты думаешь, мое дорогое дитя, — сказал Цецилий с нежностью в голосе, — что ты мне недорога и что твое несчастье не есть в то же время и мое… Дочь моя! Я уже много выстрадал и еще страдаю… Слово, одно только слово скажи… Умоляю тебя именем всех богов…

— Я не могу этого сделать, отец мой. Не призывай напрасно богов, которые не существуют. Ты требуешь невозможного.

— Милая Цецилия, — сказал несчастный отец, заключая ее в свои объятия, — неужели ты желаешь моей смерти? Как же я буду жить, если тебя здесь не будет? И что станется с тобой, моя радость!

Бедное дитя чувствовало себя совершенно подавленным под этим наплывом нежности, ласки и слез.

— О боже! — воскликнула Цецилия. — Дай мне силу противостоять этому испытанию! Я не думала, что оно будет так велико.

— Вспомни твою мать, — продолжал Цецилий, — твою мать, которая оставила тебя мне еще в пору твоего детства. Если бы она здесь вместе со мной умоляла тебя, неужели ты и ей отказала бы?

— Моя мать поняла бы меня и не стала бы требовать от меня нарушения тех клятв, которые я уже дала в своем сердце.

— Дочь моя! В сердце своем ты можешь верить, если это тебе угодно, но перед жрецами, перед теми, кому мне придется отвечать… Скажи им, что ты нехристианка.

— Ни за что на свете! Бог, которому я верую, требует, чтобы мы не только чтили Его сердцем, но и исповедовали устами.

— Великие боги! — вскричал Цецилий. — Я умоляю это дитя для него же самого, а оно меня не слушает. Я прошу ее даровать мне жизнь — и не нахожу ответа.

— Не говори так, отец мой. Я готова для тебя пожертвовать своей жизнью.

— Выслушай меня, дитя мое, — сказал несчастный, простирая к ней с мольбой руки. — Ты еще не знаешь, что есть рабство, которое тебя ожидает. Но я… я его слишком хорошо знаю. Когда ты появилась на свет, твой отец уже в течение сорока лет тянул лямку раба. За это время я перенес столько страданий, что мое тело сделалось совершенно нечувствительно к ним. Мой господин, чтобы вызвать во мне боль, не находил другого средства, как раскаленное железо.

— О ужас! — воскликнула Цецилия.

— Подожди, дитя мое, это еще не все!