Э Кэнтон - Аврелия

Он обнажил перед нею свои ноги и руки и показал имевшиеся на них глубокие следы этих жестокостей.

— Но тогда я еще мог жить, потому что впереди была надежда на освобождение. Изо дня в день я продавал половину отпускавшейся мне порции хлеба, чтобы на эти сбережения купить себе потом свободу. Я изнемогал от голода, но впереди была свобода! И она пришла! Да! Она наконец наступила, — продолжал несчастный, возмущаясь все более и более. — Я уплатил своему господину восемь тысяч сестерций, скопленных по мелочам в течение целых сорока лет! Но теперь у меня не осталось уже столько дней жизни, чтобы вновь купить себе свободу, если она будет утрачена. Ах, умереть рабом, умереть рабом…

Остановившись на одну минуту, чтобы перевести дух, он затем продолжал:

— Дитя мое, ты еще не испытала и не знаешь, какие ужасные мучения причиняет наказание прутьями, плетьми с металлическими наконечниками и раскаленным железом. Неужели ты хочешь навлечь их на себя?

— Отец мой! — произнесла Цецилия с твердостью. — Я уже сказала, что готова перенести всевозможные мучения во славу Божью… и за тебя также, — добавила она, обращая к отцу глаза, полные нежности. — Чего ты еще требуешь от меня?

— Но я-то, я не желаю страдать, — воскликнул Цецилий, вновь приходя в ярость, — я не хочу быть еще раз рабом и не буду…

Старик пришел в какое-то ужасное состояние. Как будто его глазам чудилось привидение, готовое накинуть на него цепи рабства.

— Нет, мой дорогой отец, нет, ты не будешь больше рабом, тебя никто не продаст, — повторяла Цецилия с трепетом. — Я даже не понимаю причины твоих страхов. Кто тебя так напугал?

— Стой и отвечай! Хочешь ли ты нашей погибели? — спросил старик сухо, и при этом все его члены конвульсильно дрожали.

Это был вопрос чрезвычайной важности. Цецилия приходилось выбирать между требованиями отца и Бога.

— Нет, мой отец, — сказала она с воодушевлением, — я не хочу, чтобы кто-нибудь из нас погиб. Я люблю жизнь и свободу. Если Богу будет угодно, я сохраню и то и другое. Я хочу также, чтобы и ты был жив, и притом на свободе.

— В таком случае откажись от этих евреев и от их Бога! — закричал он с дрожью в голосе.

— Нет, это невозможно; я не откажусь, несмотря ни на какие мучения! — возразила спокойно молодая девушка.

Старик взглянул на свою дочь глазами, обезумевшими от гнева.

— Я теперь ничего не значу для нее! Она хочет меня погубить! В таком случае пускай Парменон приходит… у меня есть за что ее продать.

— Я здесь, — произнес чей-то голос.

Цецилий оглянулся и увидел Парменона, который приблизился к нему.

Бесчестный агент Марка Регула уже целый день поджидал возвращения Цецилия. Когда Цецилий вошел в дом, он незаметно проскользнул за ним туда же и, оставаясь незамеченным в тени, подслушал все то, что происходило между отцом и дочерью.

Цецилий, заметив Парменона, нисколько не удивился, хотя он и не догадывался о присутствии его в своем доме. Несчастный старик до такой степени был потрясен волнениями, что, казалось, все другие чувства, кроме гнева и ужаса, перестали быть ему доступны. Когда Парменон подошел, он сказал ему с ужасающим спокойствием:

— Ну вот, ты пришел кстати! Но обожди еще одну минуту.

И затем, обратясь к дочери, он продолжал с яростью, доходящей до бешенства:

— Цецилия! Понимаешь ли ты, что я тебя продам этому человеку, если ты сейчас же не исполнишь того, что я требую?

— Отец! Я понимаю, что обо мне не может быть больше речи, я тебя спасу… Делай, что хочешь!

В то же время она произнесла в сердце своем:

«О господи! Если бы отец меня даже убил, и тогда он был бы менее виновен».

— Ну, вот ты слышал, Парменон, — сказал Цецилий, — она христианка и не хочет возвращаться к прежним богам… Я отдаю ее тебе… Возьми ее.

— Погоди, — сказал Парменон, которому даны были определенные инструкции, — ты передаешь мне все свои права на нее?

— Я говорю, — произнес Цецилий, — что она изменила своему отцу и своим богам. Я на коленях умолял ее образумиться, и она не вняла моим мольбам. Поэтому она мне больше не дочь. Слышишь, Парменон?

— Войдите сюда! — сказал, обернувшись к двери, Парменон.

Семь человек, присутствие которых было необходимо для придания сделке законной силы, уже были заранее собраны Парменоном, и по его зову они сейчас же вошли.

— Повтори перед этими свидетелями, что ты мне уступаешь свою дочь, — обратился к Цецилию Парменон.

Наступил важнейший момент!.. Отец трясся как в лихорадке… Он посмотрел на дочь и сказал ей: