Э Кэнтон - Аврелия

Носилки остановились, и рабы тихо опустили их на край могилы.

Толпа засуетилась, так как каждому хотелось лучше видеть, как весталка выйдет из носилок и как сойдет под вечные своды… Показалась Корнелия… Она едва держалась на ногах… Черная материя скрывала ее с головы до ног, мешая видеть лицо весталки, его мертвенную бледность. Вот она выпрямилась и пронизывающим взглядом посмотрела в упор на Домициана, который подошел к ней и в качестве верховного жреца молился подземным богам. Он приблизился к ней, чтобы возложить на нее свою царственную руку. Но что с ним? Он запинается, не может выдержать презрительного взгляда Корнелии. Он отводит свой взор в сторону, он в каком-то замешательстве…

— Что же ты ждешь, цезарь? Исполняй свою обязанность, — твердым голосом говорит весталка. — Что же ты остановился? Если я виновна, торопись меня отправить к предкам.

Он задрожал: слова весталки привели его в ярость. Неуверенными шагами он идет к Корнелии, около которой сейчас же появился и Равин. Домициан стал на краю могилы. Он поднял руки к небу и тихим голосом произнес молитву, полагавшуюся в таких случаях по языческому обряду.

Корнелия со вниманием слушала его, но сама в то же время что-то шептала; ее губы шевелились, но слов нельзя было расслышать.

— Цезарь! — сказала она, когда наконец Домициан кончил свою молитву. — Ты молил богов не карать Рим из-за моего преступления, а я просила Бога, более могущественного, чем твои покровители Рима, не наказывать римский народ, не мстить ему за несправедливость моего осуждения. Помни! Тебя замучит совесть, в тебе она проснется… Опомнись!.. Римляне! — громко крикнула она народу. — Я умираю невинно! Я должна погибнуть, но я никогда не нарушала чистоты девичьей, которую хранила с дней моего детства. Знайте, римляне, что я умираю невинной!.. Веди меня! — снова обратилась она к цезарю.

Обряд требовал, чтобы верховный жрец провел весталку до первых ступеней лестницы; потом он возвращался назад и с остальными жрецами наблюдал, как палачи кончали это гнусное дело. Домициан поспешно и с каким-то явным замешательством исполнил этот последний акт церемониала погребения. Он довел весталку до могилы, подождал, пока она вступит на опущенную туда лестницу, и быстро, не оборачиваясь, вернулся в толпу жрецов, прятавшихся друг за друга и сознававших себя повинными во всей этой бесцельной и беспричинной жестокости. Они чувствовали угрызение совести…

Весталка на момент остановилась. У ног ее был склеп, который должен был навеки похоронить ее, а кругом, по всей площади этого «поля бесчестья», — целая масса голов, неподвижных, молчаливых и… любопытных. В течение, может быть, минуты, которая осталась Корнелии, она думала о спасении, обещанном ей христианским епископом. Она стояла и ждала… Весталка вглядывалась в эту толпу, прислушиваясь к малейшему шороху, который принес бы ей надежду, но она ничего не видела, кроме безжалостных людей, ожидавших лишь окончания церемонии.

Все отступились от нее… Ее глаза, полные слез и беспредельной грусти, медленно поднимаются к небу. Ужели это упрек тому Богу, который так же безвинно карает ее и так же оставил, подобно людям? Или это последняя молитва к Нему, последняя просьба показать Свое всемогущество?…

Когда она опустила глаза и снова окинула толпу, около нее уже стоял улыбающийся и злорадствующий Равин и протягивал ей свою руку… Она с ужасом отшатнулась от него, поглядела еще раз вниз, в эту холодную могилу, и закрыла лицо руками…

Вскоре ее уже не было на лестнице. Равин и его помощник заделывали отверстие могилы, засыпали его землей и закладывали камнем.

Казнь кончилась, и народ стал расходиться…

Был вечер. Все в Риме уже спали. Со времени совершения искупительного жертвоприношения, со времени исполнения этого ужасного обряда языческого Рима, которым умилостивили разгневанных богов, прошло уже около тридцати часов. Весталка была похоронена. По улицам уснувшего города осторожно шел человек. Он шел медленно, на каждом шагу останавливался, постоянно к чему-то прислушивался и присматривался. Малейший шум его беспокоил, а стук отдаленных шагов заставлял его прятаться за какой-нибудь столб или забор и пропускать прохожего мимо себя. Сам же он двигался почти неслышно.

Это был Гургес. Подозрительное поведение его и предосторожность, которую он принимал, чтобы не быть замеченным, обязательно должны были бы привлечь внимание зорких стражников, если бы они по странному совпадению оказались здесь неподалеку. А попадись он на глаза их начальнику — все дело было бы проиграно.