Э Кэнтон - Аврелия

Метелл с удивительной стойкостью переносил это наказание. Ни один крик не вырвался из груди его, ни один мускул не дрогнул на его лице, ни одним стоном он не ответил Равину на его удары… Он был истым римлянином, у которого дух был сильнее плоти. Лишь изредка он твердым и мужественным голосом протестовал против жестокого и несправедливого наказания, против своих мучителей…

— Что я сделал? Что? — кричал он среди невыносимых страданий. — Я ничего не сделал. Я невиновен…

Истязания продолжались…

Оставим любопытных глядеть на страдания Метелла, оставим этих зверей в образе человека наслаждаться его мучениями. Пойдем с форума по направлению к атриуму, к жилищу великой весталки.

Оттуда уже тронулась процессия. Впереди движутся траурные носилки, сверху донизу покрытые черной материей, чтобы нельзя было разглядеть лица весталки и слышать ее отчаянных криков. Не будь таких предосторожностей, кто мог поручиться, что народ не взбунтуется, что он не попытается освободить прекрасную и невинную Корнелию? За носилками идет вся жреческая коллегия во главе с верховным жрецом — императором. Процессия идет молча и медленно… Толпа на форуме расступается, дает погребальному шествию дорогу, потом опять смыкается и шествует за ним к Коллинским воротам, где должен совершится последний акт этой ужасной драмы. Любопытство гонит людей прочь от созерцания истязаний Метелла, и толпа, как один человек, повинуясь какой-то неведомой силе, так же неслышно окружает жрецов и императора, суетится около носилок и тянет шеи, чтобы лучше разглядеть их… Ни шагов, ни разговоров не слышно: все замерло… Воздух тих и безоблачен, как будто перед грозой наступило затишье, как будто сейчас вот небо затянет тучами, блеснет молния и грянет гром…

Равин начал торопиться… Метелл еще хрипел, тело его представляло одну сплошную рану, — с ним надо было кончать поскорее. Палач должен был поспеть к началу казни весталки, чтобы и там исполнить ту же подобающую ему роль. Он покраснел от нетерпения; его окровавленная плеть била по почти безжизненному телу, как бы требуя, чтобы душа не особенно мешкала, расставаясь с несчастным телом. Метелл на миг пришел в себя и взглянул кругом мутным взглядом умирающего. Он уже не стонал: у него притупилась всякая чувствительность… Вот он заметил носилки, скрывавшие в себе его дорогую Корнелию, которую ему уже не суждено увидеть, которую отняли у него силой и убьют, нет, хуже! — живую похоронят… Он задрожал; жизнь проснулась в его измученном теле; он собирает последние силы и хочет разорвать сковывающие его ремни; мускулы напряглись и… снова ослабли, а «кобыла» зашаталась… Силы его покинули, и он остался неподвижен… Смерть получила свою добычу… Только воздух огласился последним стоном умиравшего, последним его криком…

Слышала ли это Корнелия? Могла ли она догадаться, почуять своим сердцем, что в двух шагах жених ее, всадник Метелл Целер, только что испустил последний вздох?

Кто может сказать это? Носилки вздрогнули на плечах рабов, и там кто-то простонал…

Боги сжалились над Метеллом, послали ему скорую кончину, избавили его от лишних страданий. Он не увидит и не услышит, что творится около него. Если бы смерть не закрыла ему глаза, если бы слух его мог еще различать какие-либо звуки, страдания удвоились бы.

Марк Регул, шедший в процессии недалеко от носилок, улыбнулся, остановился и с иронией бросил несчастному Метеллу несколько слов:

— Aгa! Хорошо! Я говорил тебе, чтобы ты побоялся в третий раз стать на моей дороге! Что! Это не похоже на тот день, как Федрия упал от твоего меча?…

Но Метелл уже не слышал этого: он был мертв… В первый раз, кажется, Марку стыдно стало своего бесполезного оскорбления, и он в смущении отошел…

Процессия шла дальше. Вот она уже стала подходить к Коллинским воротам, осталось несколько сот шагов. Вокруг носилок царила мертвая тишина, которая изредка лишь нарушалась рыданиями и плачем друзей весталки. Еще издали можно было заметить, как над будущей могилой Корнелии суетились люди: Равин и его помощники с точностью исполняли наставления Марка Регула, готовили подземелье и украшали склеп снаружи по языческим религиозным правилам. Среди этого «поля бесчестья», где погребались провинившиеся весталки, отверстие могилы казалось какой-то зияющей пастью, готовой поглотить новую жертву языческого религиозного культа. Внутри поставлена кровать, а рядом с ней хлеб, вода и молоко — эти последние источники жизни; маленькая лампа едва освещала мрачные своды подземелья… Снаружи в могилу спускалась лестница, по которой весталка сойдет вниз и которую Равин извлечет, чтобы наглухо заделать отверстие.