Э Кэнтон - Аврелия

— Кто? Я? Спасти весталку? Это невозможно.

— Возможно, Гургес. Жертвы, погребенные в склепе у Коллинских ворот, умирают в медленной агонии. Ты видишь, что еще не поздно и что возможно…

Гургес понимал или думал, что понимал слова епископа, и почти машинально ответил:

— А религия моя? А гнев богов?

Климент не мог удержаться от улыбки. Он видел, что Гургес в своем смущении совсем забыл об обещании — все свои силы и средства предоставить епископу; Клименту необходимо было сейчас же рассеять все сомнения его и опасения, навеянные страхом перед гневом языческих богов.

— Сын мой! — сказал он Гургесу. — Проводи меня в укромный уголок твоего дома. Может быть, я сумею тебе доказать, что ты своим отказом осуждаешь ту самую религию, которая уже осудила жестокости, допускаемые главным вашим жрецом — Домицианом. Ты тогда не станешь бояться воображаемого гнева твоих богов…

Долго или нет происходило между ними совещание, это не важно. Можно только сказать, что, когда они вышли из дома, на лице служителя Венеры Либитинской можно было прочесть полную готовность подчиниться желаниям Климента. Однако Гургес был немного смущен и чем-то обеспокоен. Епископ продолжал подбадривать его и, прощаясь с ним, произнес:

— До свиданья, сын мой! Твое обещание не было пустым звуком. Спасибо тебе. Будь спокоен и верь, что победа будет за нами. Помни, что в условленный нами час я жду тебя у могилы несчастной Корнелии, которой я обещал спасение… Помни!.. До свиданья!..

И они расстались.

Климент возвращался к своим. Направляясь к Капенским воротам, он снова проходил одну за другой улицы, прежде шумные и многолюдные, а теперь пустынные, — как будто все в Риме вымерли, как будто неведомой силой уничтожено в Риме все живое… Движение прекратилось; двери и ставни домов были наглухо закрыты; на улицах не было ни одного человека.

И стар и млад, и богатый и бедный — все были там, где теперь, может быть, совершалось одно из несправедливейших и позорнейших зрелищ в римской жизни, одно из гнуснейших преступлений среди религиозных обрядов древнего Рима. Климент остановился и бросил взгляд на то место горизонта, где возвышались Коллинские ворота — место казни несчастной Корнелии…

— О Рим, жалкий Рим! — воскликнул епископ. — Ты облекся в траур, так как воображаешь, что одна из твоих девушек опозорила себя… О всемогущий Боже! Не дай свершиться этому злодеянию! Укрепи силы несчастной девушки, укрепи ее в ее отчаянии. Сохрани ее жизнь, поддержи дыхание, а я спасу ее Твоим именем…

Климент быстро вышел из Рима. Гургес в это время рассуждал сам с собой:

— Не поздно и возможно, говорил мне епископ. «Не поздно»… хорошо. А «возможно» ли? С могильщиками — да, я понимаю, а мы должны быть одни: старик и я… Он никого не велел брать… Ведь так нельзя же!.. Я знаю работу Равина! Мастер! Я не могу один разрыть могилу. Епископ не знал всего этого, поэтому так и говорил… Возможно!.. Как раз! Вот так задача!

И Гургес стал размышлять, как бы помочь этому. Улыбка, которая скользила по его довольному лицу, говорила, что Гургес обладает удивительной способностью с достоинством выходить из самых тяжелых обстоятельств. Он все обдумал, не забыл и того, куда можно будет скрыть весталку после освобождения ее из могилы.

Он позвал четырех самых сильных и отважных могильщиков и передал им свой план.

Завтра вечером с носилками они будут его ждать у храма Спасения, скрываясь от посторонних глаз в темном месте у портика. В носилках должно быть все необходимое…

— Я не опоздаю, — прибавил он. — Со мной придет женщина, которую я посажу в носилки… Вы не смеете заглядывать в лицо ее, и горе тому, кто сделает хоть малейшую попытку! Я убью его! Поняли? Любопытство в сторону! Потом вы быстро отправитесь к моему дому, поставите там носилки и… Да все! Поняли? — еще раз переспросил Гургес, взглянув при этом на весьма красноречиво.

Могильщики поклонились и вышли. Что они поняли — трудно сказать. Решили, вероятно, что Гургес назначил какой-нибудь важной даме свидание, а та потребовала от него особенно таинственной обстановки. Они очень хорошо знали нравы римских женщин. На этом размышления могильщиков и остановились.

Весталка была осуждена. Плиний Младший свидетельствует, что суд над ней был не совсем беспристрастен.

«Домициан, — пишет Плиний, — не мог расстаться с мыслью похоронить весталку живой. Был созван собор жрецов, и Домициан в качестве верховного жреца первый подал голос против весталки. Этим тайным судилищем она была осуждена без законного судопроизводства, без выслушивания ее оправданий, даже без ее присутствия… Потом жрецы отправились исполнять над ней приговор…»