Юрий Аракчеев - Пирамида

— А, да-да, — сказал прокурор и жутковато улыбнулся одной стороной лица. — Помню, как же… у него еще друг, по-моему…

— Вот-вот! Сумасшедший. И этот, как его… адвокат тоже московский с ними заодно. Выгораживал всеми силами. И сделать же ничего нельзя, вы ж понимаете — из Москвы же!

Тут он, видимо, вспомнил, что я тоже из Москвы, и как-то странно мотнул головой, словно, отсекая меня от них, давая мне, очевидно, перед ними «презумпцию». И весьма доверительно продолжал:

— Вот что деньги делают! Вы знаете, сколько им денег мать передавала — антисоветчику этому и адвокату? Уйму! Откуда только брала, разобраться бы. Оба купленные!

С трудом справляясь с возникшей у него, по-видимому, досадой, Виктор Петрович поерзал на стуле, переложил бумаги с места на место на столе, успокоился немного, и тон его опять стал даже какой-то интимный, взывающий к сочувствию:

— Я вам скажу, что обвиняемый на всех процессах был в более выгодном положении, чем свидетели. Наиболее объективные свидетели были врачи и три железнодорожника. А вы знаете, что главный свидетель Ичилов плакал на процессе? Такой большой, сильный мужчина, а довели! «Условная» масса в зале бесновалась. Вы знаете, что такое «условная»? Там же все условники и досрочники, конечно, они за своего дружка болели! Невозможная обстановка. Мне даже, знаете ли, пришлось в автозаке ехать. Спасаться! В гостинице по два часовых пришлось поставить у дверей — у моих и у Милосердовой. Вот так! А мать? Вы видели его мать, Клименкина? Это же преступная женщина! Хулиганка. И еще эта, как ее, Гриценко — сожительница. Ходили лжесвидетелей подбивать! Верин там, бывший эксперт, и Тупицын, его дружок, спившиеся. Одни фамилии чего стоят! Пьяницы. Да, вы вот посмотрите-ка. Не видели? Хотите посмотреть? Моя речь на процессе. Сейчас найду… Вот она! И еще реплика в отношении защиты. Адвокат ведь там совсем распоясался! Читайте.

Очень довольный собой, Виктор Петрович протянул мне сколотые листы и победно посмотрел на своего соседа.

— Выпустили все же рецедивиста, — сказал он. — А что поделаешь? Мы боролись в меру своих сил, верно?

Все-таки это был действительно Собакевич. Маленький, современный, но Собакевич. Я посмотрел на прокурора, который сидел напротив, с улыбкой, как бы приглашая его вместе посмеяться над Виктором Петровичем. Но тот и не думал улыбаться. Задумчиво и внимательно он смотрел на меня разными своими глазами. Тут-то и вспомнил я, что, в отличие от гоголевского, этот наш Собакевич обладал большей властью. Тот владел десятками, ну, может быть, сотнями душ крепостных. Под властью этого было побольше. Он был заместителем прокурора республики по проверке исполнения. Судьба многих заключенных зависела, по-видимому, от этого человека. На третьем процессе — как и на четвертом — он требовал для Клименкина известно чего… А после четвертого даже писал протест.

Годы идут — типы остаются. Разве что только мельчают.

После Виктора Петровича я посетил еще и начальника следственного отдела прокуратуры республики Иванова, и хотя человек этот был здесь новый и не знал «Дела Клименкина», он почему-то сам выразил желание со мной встретиться. Ничего, собственно, не говоря, он долго изучающе рассматривал меня, и чувствовал я себя весьма неуютно. Наконец мы расстались, но утром другого дня он позвонил мне в гостиницу (хотя я не оставлял ему телефона) и опять попросил о встрече. Это показалось мне уже и совсем странным, но я все же пошел. И опять ничего не говоря, со странной улыбкой он упорно рассматривал меня.

«Что, если бы у меня не было удостоверения центральной газеты и московского паспорта? — подумал я и вспомнил о Каспарове. — Своеобразная все же здесь публика».

Погода в Туркмении наладилась, было до 25 градусов тепла при ярком солнце, но, расхаживая в последний день по красивому Ашхабаду, я постоянно оглядывался — казалось, что за мной наблюдают. Подозреваю, что так оно и было.

Только ступив на московскую землю, я почувствовал себя более или менее спокойно.

Что ж, подведем итог. Удалось встретиться со всеми интересующими меня участниками дела, кроме Н. Г. Милосердовой. Это, конечно, неудача, хотя не такая уж и большая. Ведь о многом сказали материалы третьего процесса. Из разговора с В. В. Петуховым выяснилось, что ко времени третьего процесса было ей 49 лет. Вся жизнь ее была связана с судопроизводством: с двадцати двух лет была она секретарем суда, в тридцать три года — судья, в сорок четыре — член Верховного суда республики. Отзывались о ней здесь как об очень опытном, толковом работнике. Не случайно, конечно, выбрали и в парторги. Увидел я и фотографию этой женщины. Лицо уверенного в себе, властного человека. Тонкие, сухие черты. Сказали, что одинока и детей будто бы нет. Но больше всего, конечно, о ней говорило дело. Свидетельства Касиева, Каспарова, Аллы, Люды, Петухова, Алланазарова дополняли картину. «По делам их узнаете их» — не случайно же сказано. Важно не то, что человек говорит и думает, важно, что он делает, — так писал и Лев Толстой. В наше время это особенно верно. Мы строим новое, справедливое общество. Ясно же, что строить его нужно не на словах, а на деле.