Генри Миллер - Этот прекрасный мир [сборник]

Констебль сидел на маленьком стульчике у камина, уткнувшись в вечернюю газету. Он сказал, что почитает, пока я не усну. Это было произнесено вполне по-добрососедски, без тени злобы или сарказма, что разительно отличало его от тех двух ублюдков, от которых я только что отделался.

Понаблюдав за ним некоторое время, я завел разговор ни о чем, стараясь забыть о том, что он тюремщик, а я узник. Просто захотелось поболтать по-человечески. Его нельзя было обвинить ни в невежестве, ни в глупости, ему нельзя было отказать в сообразительности. Он поразил мое воображение своим сходством с породистой борзой благородных кровей, получившей и родословную, и воспитание, тогда как те олухи, точно так же находящиеся на государственной службе, были лишь парочкой мелких злобных шавок, подлых лизоблюдов, упивающихся своей грязной работой. Если долг прикажет констеблю убить человека, он, не рассуждая, сделает это, но его можно будет понять и простить. Но эти выродки!.. Тьфу! Я с отвращением сплюнул в огонь.

Я полюбопытствовал, читал ли констебль каких-нибудь серьезных писателей. С удивлением услышал, что он прочел Шоу, Беллока, Честертона и даже Моэма. «Бремя страстей человеческих» он назвал великой книгой. Я был полностью согласен с такой оценкой, поэтому засчитал еще одно очко в его пользу.

– А вы тоже писатель? – осторожно, чуть ли не с испугом, спросил он.

– Так, сочиняю понемногу, – скромно ответил я.

И тут меня словно прорвало. Запинаясь и спотыкаясь на каждом слове, я повел его по «Тропику Рака». Я рассказывал ему об улочках и забегаловках. О том, как пытался втиснуть, уместить все свои мысли в книгу, делился своими сомнениями и страхами.

– Но это человечная книга, – подытожил я, переведя дух. Поднялся со скамейки и вплотную приблизился к своему необычному слушателю. – Должен сказать, констебль, вы также произвели на меня человечное впечатление. Я получил истинное наслаждение от вашего общества и хочу, чтобы вы знали, что я преисполнен уважения и восхищения. Надеюсь, вы не сочтете меня нескромным, если, по возвращении в Париж, я пришлю вам экземпляр моей книги.

Явно польщенный моими словами, он вписал в мою записную книжку свое имя и адрес.

– Вы очень интересный человек, – сказал он. – Жаль, что нам довелось встретиться при столь плачевных обстоятельствах.

– Не будем об этом. Давайте лучше укладываться.

– Неплохая идея. Вы устраивайтесь на этой скамейке, а я тут вздремну немного. Кстати, если хотите, я скажу, чтобы утром вам принесли завтрак.

До чего милый, достойный человек, подумал я и с этой мыслью закрыл глаза и уснул.

Утром констебль проводил меня на судно и сдал на руки капитану. На борту не было ни души. Помахав констеблю на прощание, я стоял на носу корабля и долгим взглядом простился с Англией. Были те редкие тихие утренние часы, когда над головой чистое небо, в вышине парят чайки. Каждый раз, глядя на Англию с моря, я проникаюсь неброской, дремотной прелестью ее пейзажа. Англия с такой трогательной робостью спускается к морю, что внутри все замирает в умилении. Все кажется умиротворенным, цивилизованным. Я смотрел на Ньюхейвен, на глазах у меня выступили слезы. Пытался представить себе, где живет стюард, гадал, чем он сейчас занимается – наверное, уже проснулся и завтракает или возится в саду. В Англии у каждого должен быть свой сад: таков заведенный порядок, и с этим приходится считаться. Никогда я не видел Англию столь прелестной, столь гостеприимной. Мои мысли вновь перенеслись к констеблю. Как славно, как гармонично вписывается он в этот пейзаж. Если ему когда-нибудь попадется в руки эта книга, то я хочу, чтобы он знал: я безгранично сожалею о том, что в присутствии такого тонкого, благородного человека справлял свои естественные надобности. Если бы я мог представить, что ему придется сидеть и наблюдать за мной, то уж как-нибудь бы дотерпел, пока пароход не отчалит от берега. Я хочу, чтобы он знал это. А те два подонка… Их я предупреждаю, что, попадись они мне когда-нибудь, я плюну им в глаза. Пусть падет проклятие Иова на их головы, и пусть терзаются они до конца дней своих. И сгинут в муках на чужбине!

Самое волшебное утро в моей жизни. Крохотная деревушка Ньюхейвен, угнездившаяся среди белых меловых утесов. Край земли, с которого цивилизация плавно соскальзывает в море. Я стоял, погрузившись в свои мечты, и на меня снизошли покой и благодать. В такие минуты кажется, что все, что с тобой происходит, происходит к лучшему. Объятый сонным покоем, я вспоминал другой Ньюхейвен – в штате Коннектикут, где я однажды навещал в тюрьме одного человека. Когда-то он работал у меня курьером, и мы подружились. Но однажды в припадке ревности он выстрелил в свою жену, а потом в себя. К счастью, обоих удалось спасти. Когда его перевели из больницы в тюрьму, я навестил его. Мы долго разговаривали, разделенные стальной сеткой узилища. Когда я вышел на улицу, меня внезапно пронзило острое ощущение прелести свободы. Повинуясь неожиданному порыву, я спустился на берег к океану и, глубоко вдохнув, нырнул в воду. Это был один из самых удивительных дней, проведенных мною у океана. Когда я летел вниз в воду, мне казалось, что я навсегда покидаю эту землю. Я не собирался расставаться с жизнью, но в тот момент мне было плевать, утону я или нет. Невозможно передать словами ощущение, которое испытываешь, когда отталкиваешься от земли, оставляя за собой всю эту помойку рукотворной мерзости, которую люди хвастливо именуют цивилизацией. Когда я вынырнул и поплыл, то увидел мир совершенно новыми глазами. Все изменилось. Люди казались до странности разобщенными; они валялись на берегу, словно морские котики, грея на солнце свои бока. Они были начисто лишены элементарных признаков индивидуальности. Были такой же частью пейзажа, как скалы, деревья, коровы на лугу. Для меня остается загадкой, как этим ничтожествам удалось возвыситься над всеми остальными, стать царями природы. Я воспринимал их как неотъемлемую часть природы, как животных, как растения, не больше. В тот день я почувствовал, что с чистой совестью могу пойти на самое гнусное преступление, прекрасно осознавая его гнусность. Преступление без причины. Да, я чувствовал, что могу запросто убить какого-нибудь ни в чем не повинного бедолагу, по неосторожности попавшегося мне под руку.