Виллем Херманс - Воспоминания ангела-хранителя

– Разумеется, я с вами соглашусь. В случае оккупации всей страны органы правосудия и полиция должны оставаться на посту.

– В противном случае немцы без промедления заполнят вакуум власти, в этом сомнения быть не может.

– Вы полностью правы. Но мы говорим о немного разных вещах. Мой случай несколько иной. Моя фамилия значится в гестаповском списке разыскиваемых. Я могу доказать, что меня немедленно сместят с должности и скорее всего арестуют. Так кому какая польза от того, что я останусь в Нидерландах?

Филлекерс снял пенсне и, держа его за тонкую металлическую перемычку, словно пойманную стеклянную бабочку, провел большим и указательным пальцем другой руки по глазам и вдоль носа.

– Прошу не воспринимать мои слова как критику, – сказал он, чеканя каждое слово, – но для дезертирства – позвольте мне употребить это резкое слово – для дезертирства оправдания быть не может. Зачастую бывает сложно определить, что именно сделал человек, обратился ли он при первой опасности в бегство или своевременно отступил… Решение можете принять только вы сами. Но вы должны осознавать, что в настоящий момент война еще далеко не проиграна. Немцев в нашей стране нет. Та горсточка парашютистов, что спустилась с неба, прячется где-то на земле, окруженная со всех сторон. Мне известно из очень надежных источников, что главнокомандующий вчера в очередной раз отказался даже слышать о капитуляции. Отказался. Потому что это просто-напросто исключено. Так что – поймите меня правильно – разве у нас есть повод позволить вам отправиться за границу? А ведь вопрос стоит именно так, менейр Альберехт. Чем иначе объяснить ваш визит? Я даже не желаю рассматривать ту вероятность, что у вас могла появиться мысль по собственной воле…

Вдохновленный мужеством отчаяния Альберехт изобразил на лице улыбку.

Заикаясь, принялся объяснять, что совершенно не согласен с рассуждениями Филлекерса, совершенно не согласен. О том, что он пришел, потеряв всякую надежду из-за неблагоприятного хода военных действий, нет и речи, не говоря уже о том, что якобы испытывал испуг. Причиной его прихода было только желание как можно добросовестнее исполнить свои обязанности. Если паче чаяния случится невообразимое и немцы все-таки займут страну, вследствие чего ему все-таки придется сложить с себя обязанности прокурора, он рад, что министерство по крайней мере предупреждено о такой возможности. В министерстве теперь не могут сказать, что были не в курсе дела. Теперь никто не сможет ему сказать: вам надо было своевременно позаботиться о своей безопасности, чтобы и в будущем плодотворно работать на благо государства, а не быть отстраненным от работы и сидеть у немцев за решеткой.

– Вы понимаете, что я имею в виду, менейр Филлекерс?

– Мне и в голову не приходило, менейр Альберехт, понять ваши опасения как-то иначе. В голову не приходило! Желаю вам сил и мужества.

– Взаимно!

Филлекерс снова надел пенсне и положил руки на стол ладонями вниз: жест, которым он дал понять, что разговор окончен и что он собирается встать, чтобы проводить Альберехта к выходу. Альберехт взялся за шляпу.

– Менейр Альберехт, – сказал Филлекерс у двери в коридор, – ведь это вы потребовали освобождения от преследования того журналиста, который оскорбил Гитлера?

– Вы думаете, что моя фамилия поэтому попала в список?

– Нет-нет, вовсе нет. Но подобные вещи, несомненно, заставляют задуматься. У меня такое ощущение, что мы стоим на пороге больших изменений. Дни Англии как великой державы уже сочтены. И так удивительно, как это островное государство умудрялось так долго диктовать Европе свои законы, сталкивая лбами другие нации. Это противоестественная ситуация. Европа – континент, а Англия – остров. Вот Германия – это, напротив, континентальное государство. Не удивлюсь, если история в ближайшее время докажет, что Германии уготована роль первой скрипки в Европе. Францию можно не брать в расчет, Франция уже исчерпала себя. Германия молода и сильна.

– Что вы хотите этим сказать?

– Так, фантазирую. Культурфилософские домыслы дилетанта. Но один факт мне ясен. Вполне может быть, что мы стоим на пороге новой Европы. Наше время требует осмысления. Потребуется изменить самих себя, в том числе наши взгляды на юриспруденцию. Нынешний переломный момент требует осмысления, подчеркиваю это еще и еще раз.

Альберехт ничего не ответил, и они вышли в коридор.

Филлекерс тоже промолчал, возможно, он уже раньше успел воплотить произносимые слова в дела, так что теперь как раз и занимался осмыслением.