Георгий Гулиа - Три повести

Второй день льет дождь без передышки.

Я просмотрела четыре десятка тетрадей. Не подымала головы с утра. Устала до чертиков и больше ничего не успела сделать… ни погладить белье, ни газеты просмотреть. А дождь все лил… Выглянула в окно. Точно такая же картина, что и вчера: серая пелена воды, серые горы, серая зелень…

Чтобы немного отдохнуть от тетрадей, достала письма, полученные мной в Дубовой Роще. Прошлась по ним беглым взглядом. На одном задержалась… Это письмо от Татьяны Куценко. Она устроилась в Ростове. Пишет о новых фильмах и новых театральных постановках. Кажется, дразнит меня. Какое мне сейчас дело до театров и кино? Она пишет, что просмотрела географические карты и нигде не нашла Дубовой Рощи! А о своей работе буквально две фразы: «Мой класс кажется мне зверинцем. Теперь я понимаю, что педагогика сушит людей, убивает последнюю живую мысль». И невольно припомнился вопрос Георгия Эрастовича, всерьез ли я остаюсь в горах или принадлежу к категории временных жительниц, отрабатывающих положенный после учебы срок? На этот вопрос до сих пор не могу честно ответить, хотя живу здесь около трех месяцев. Тем более не в состоянии ответить на него сегодня. Как гляну в окно, меня словно мороз продирает: серый, тусклый мир дождливого дня!

Мы одни с хозяйкой. Она кряхтит, жалуется на боли в пояснице. А мне даже спать не хочется в такой день! По кровле барабанит дождь. Он какой-то тяжелый, словно падают с неба виноградинки.

Вот когда оценила я городскую жизнь! Там ведь так: скучно стало — выходи гулять. Надоело гулять — выбирай кино или театр. Не хочется в театр — есть парки. Да мало ли что придумаешь в городе! Правда, никогда не увлекалась всеми этими благами: родители — спасибо им! — приучили меня бездельничать как можно меньше. Папа строил дома. Подымался в шесть, ложился поздно вечером, все корпел над нарядами для рабочих. Мать была и при нем и при мне. Она старела на моих глазах от забот и домашних дел, нисколько не освобождавших ее от работы в бухгалтерии городского коммунального отдела. Так и жили. Не жаловались.

Я понимаю разумом всю пользу беззаветного труда, а все-таки скучно здесь, и тоскливо, и одиноко в дождливый день, если хоть на час оторвешься от работы.

Может, лучше было выйти замуж за Николая Ефимовича, папиного заместителя по работе? Я могла пойти на это, не погрешив против совести. Человек он неплохой. Это верно. Но ведь хочется еще чего-то, помимо простого уважения. Книги для Николая Ефимовича — забава, театр тоже, кино тем более. Он честный человек и честно признавался в этом, а ведь другие умело скрывают свои мысли и выдают себя за людей высокоинтеллектуальных. Нет, не могла я выйти за Николая Ефимовича только ради того, чтобы в Ростове остаться. Таня Куценко смотрит на жизнь куда легче. Она, не задумываясь, вышла за отставного военного. Может, и не стоит особенно стеснять себя чрезмерной щепетильностью? Нет, нелепый вопрос!

Говорят, что здесь, в Дубовой Роще, как зарядят осенние дожди, так уж на много дней. Куда пойти в свободную минутку? И очень мне захотелось живой души, живого человеческого слова. Я поглядела на себя в зеркало и увидела в нем недурную девушку со здоровым цветом лица, с упругими локонами над матово-белым лбом. Нет, почему она вынуждена сидеть одна и скучать?

Какие только глупости не приходили мне в голову! И все из-за этого беспросветного дождя.

Зашла старуха. Она тоже, как видно, тосковала по живой душе. На ломаном языке заявила, что хочет умереть. Не надо ей жить. Сын взрослый. Зачем дальше жить? Она показала карточку: молодая женщина с задорными глазами рядом с усатым джигитом.

— Я… Я… — говорит старуха, и слезы навертываются на ее глаза. — Нога не болел. Бок не болел. Я был сильный.

Ее умыкнули пятнадцати лет от роду. Выкрал этот самый усатый джигит, умерший в тридцатых годах от простуды.

Я пытаюсь успокоить старуху. Плету всякую бодряческую чушь. И сама своим словам не верю. Старость — это плохо. Болезни — плохо. Одиночество — плохо. А говорю ей все наоборот. Я не верю себе, а она не верит мне. Скорбно качает головой:

— Моя хочет умирай…

Потом уходит, оставляя меня наедине с собою.

Что же все-таки делать?

Беру со столика первую попавшуюся книгу. Купила в нашем ларьке. Автор незнакомый. Название ничего не говорит. Открываю первую страницу. Едва перелистываю шестую. Нет, не хочется читать ее.

А тут этот дождь. Проклятый дождь!

Выхожу на крыльцо подышать свежим воздухом: возле керосиновой лампы голова быстро тяжелеет. Взгляд упирается в сплошную стену угольного цвета. Как ни стараюсь что-нибудь разглядеть во тьме, ничего не вижу.