Георгий Гулиа - Три повести

Вдруг раздается знакомый голос Шанафа. Он аккуратно, подобно часовому механизму, еженощно пугает медведей. Неужели эти звери отправляются за добычей и в такой ливень? Не знаю, как они, а вот Шанаф готов в любую погоду оборонять свое поле.

— Айрума! Айрума! Айрума!

Когда же спит этот Шанаф? Его голос можно слышать и в десять вечера, и в двенадцать, и в три часа ночи. Шанаф объясняет свои бдения тем, что его участок находится очень близко от тайных медвежьих логовищ.

— Айрума! Айрума! Айрума!

Я слышу этот голос, и мне уже не так тоскливо.

— Наташа… Наташа…

Меня осторожно будит старуха. Выходит из комнаты, снова появляется и, наклонившись надо мной, шепчет:

— Наташа… Дирехтор… Вставай!

С трудом соображаю, что происходит.

Слышу кашель. Мужской кашель за стеной.

— Дирехтор… Дирехтор… Наташа, — тормошит старуха.

И снова уходит. На часах девять вечера.

Я быстро привожу себя в порядок, не забываю надеть туфли на каблучках-гвоздиках. Вид у меня не очень свежий, но это ничего — не на бал же…

Кирилл Тамшугович сидит на нарах. Смотрит в темень. Его папироса точно светлячок в ночи. Он в грубом брезентовом плаще, на ногах резиновые сапоги.

Он встает мне навстречу.

— Наталья Андреевна, опять врываюсь нежданно-негаданно, — говорит Кирилл Тамшугович извиняющимся тоном. — Не велите казнить, а велите миловать.

Нет, я вовсе не сержусь на него.

— А какая мне выгода от казни? Живая душа в такую погоду — настоящий подарок.

— Вы ко мне слишком милостивы. Ставите в неловкое положение. Скажите же, что не сердитесь на мой приход.

— А я что же говорю?

Он протягивает мне какой-то мешочек:

— Это называется ахурджын. Переметная сума, что ли. Не бойтесь, берите. В нем кружок сыра, хлеб, яблоки. И бутылочка вина. И курица ощипанная. Вы, кажется, недовольны?

— О нет! Но нельзя ли без этого?

— Нет, Наталья Андреевна. Хочу отметить небольшое событие. Да нет, даже не событие… Давайте отдадим все это хозяйке. А во-вторых, и это главное: я пришел за обещанными книгами.

Надо было видеть, как забегала моя старуха! И куда только девалась боль в пояснице? Куда исчезли эти «охи» и «ахи»? Она как-то призналась, что если бы не гости, которые волей-неволей заставляют ее двигаться, она бы давно протянула ноги. Думаю, что это верно.

Старуха стряпала на кухне, а мы беседовали на крыльце, куда я вынесла керосиновую лампу и два стула.

Кирилл Тамшугович скинул тяжело шуршащий плащ.

— Как нравится вам этот дождь?

— Ужасен. Ненавижу.

— Напрасно, — улыбаясь, говорит он, швыряя папиросу во двор. — Вам не кажется, что мир становится уютней, когда темень и ливень сжимают его со всех сторон?

— Помилуйте, Кирилл Тамшугович! Мир и без того мал. В наше время от континента до континента рукой подать.

Он со мной не согласен. Снисходительно смотрит на меня, точно я несмышленая. Обычно меня это оскорбляет: слава богу, приближаюсь к четверти века — это половина жизни!

— Вы — дитя времени, — задумчиво произносит Кирилл Тамшугович. — Мыслите его масштабами. И по-своему правы. Даже безусловно правы. Это я просто от зависти ворчу. А как велико расстояние от одного сердца до другого?! Сократить его — это ведь важнее, чем сократить расстояния между континентами. Я не пессимист. Более того, я тоже сын своего века. Люблю технику, литературу, искусство, с удовольствием полетел бы на Луну. Вы знаете, что я сотворил вчера?

Он сделал длинную паузу. Закурил. Фон, на котором вырисовывалась ссутулившаяся фигура Кирилла Тамшуговича, составляли тысячи водяных нитей. Они казались грязноватыми. А если бы на них падал яркий свет, они бы серебрились…

— Надеюсь, ничего плохого не совершили? — спросила я.

— А что?

— Было бы неприятно.

— Вам?

— И мне.

— Спасибо на добром слове. Короче говоря, я начал бракоразводный процесс. А звучит-то как! Словно цитата из «Анны Карениной».

— Верно.

Он начинал горячиться.

— Вы сказали «верно». Не то слово! И тон не тот. Ракеты и — бракоразводный процесс! Вам не кажется, что здесь налицо какие-то «ножницы»?

Я сказала, что ничего противоречивого не вижу. Ракета есть ракета, а развод есть развод! О каких «ножницах» он говорит? Об отставании сознания от развития материальных средств? Но это слишком уж грубый пример.

Он махнул рукой:

— Бог с ним, с этим теоретическим спором. Мне было трудно решиться на развод. Казалось, что все в меня пальцами тычут. Неприятная процедура!