Томас Манн - Волшебная гора

– Poète! – сказала она. – Bourgeois, humaniste et poète – voilá 1’Allemand au complet, comme il faut! [78] – Поэт! – сказала она. – Буржуа, гуманист и поэт, вот вам немец, весь как полагается.

– Je crains que nous ne soyons pas du tout et nullement comme il faut, – ответил он. – Sous aucun égard. Nous sommes peut-être des трудные дети нашей жизни, tout simplement [79] – Боюсь, что мы совсем и ничуть не такие, как полагается, – ответил он. – Ни в каком смысле. Мы, может быть, просто трудные дети нашей жизни, только и всего. .

– Joli mot. Dis-moi donc… II n’aurait pas été fort difficile de rêver ce rêve-là plus tôt. C’est un peu tard que monsieur se résout à adresser la parole à son humble servante [80] – Красиво сказано… Но, послушай… ведь не так уж трудно было увидеть этот сон и раньше. Вы, сударь, поздновато решились обратиться с милостивыми словами к вашей покорной служанке. .

– Pourquoi des paroles? – сказал он. – Pourquoi parler? Parler, discourir, c’est une chose bien républicaine, je le concède. Mais je doute que ce soit poétique au même degré. Un de nos pensionnaires, qui est un peu devenu mon ami, Monsieur Settembrini… [81] – К чему слова? – сказал он. – Зачем говорить? Говорить, рассуждать – это, конечно, по-республикански, допускаю. Но сомневаюсь, чтобы это было в такой же мере поэтично. Один из наших пациентов, с которым я, до известной степени, подружился, господин Сеттембрини…

– Il vient de te lancer quelques paroles [82] – Он только что бросил тебе несколько слов. .

– Eh bien, c’est un grand parleur sans doute, il aime même beaucoup à réciter de beaux vers, – mais est-ce un poète, cet hornme-là? [83] – Что ж, он, конечно, великий говорун, и даже очень любит декламировать возвышенные стихи, но разве этот человек – поэт?

– Je regrette sincèrement de n’avoir jamais eu le plaisir de faire la connaissance de ce chevalier [84] – Искренне сожалею, что не имела удовольствия познакомиться с этим рыцарем. .

– Je le crois bien [85] – Охотно допускаю. .

– Ah! Tu le crois [86] – А, ты допускаешь! .

– Comment? C’était une phrase tout à fait indifférente, ce que j’ai dit là. Moi, tu le remarques bien, je ne parle guère le français. Pourtant, avec toi je préfère cette langue à la mienne, car pour moi, parler français, c’est parler sans parler, en quelque manière, – sans responsabilité, ou comme nous parlons en rêve. Tu comprends? [87] – Что? Да ведь я это просто так сказал. Я, как ты, вероятно, заметила, почти не говорю по-французски. Но с тобою я все-таки предпочитаю этот язык родному, оттого что для меня говорить по-французски значит в каком-то смысле говорить не говоря, – то есть ни за что не отвечая, как мы говорим во сне. Понимаешь?

– A peu pres [88] – Более или менее. .

– Ça suffit… Parler, – продолжал Ганс Касторп, – pauvre affaire! Dans l’éternité, on ne parle point. Dans l’éternité, tu sais, on fait comme en dessinant un petit cochon: on penche la tête en arrière et on ferme les yeux [89] – Этого достаточно… Говорить, – продолжал Ганс Касторп, – бесполезное занятие! В вечности не разговаривают. В вечности ведут себя так же, как когда рисуют свинку: откидывают голову и закрывают глаза. .

– Pas mal, ça! Tu es chez toi dans l’éternité, sans aucun doute, tu la connais à fond. Il faut avouer que tu es un petit rêveur assez curieux [90] – Недурно сказано! Ну, конечно, ты в вечности как дома, ты знаешь ее до дна. А ведь ты довольно занятный молодой мечтатель, надо признать. .

– Et puis, – сказал Ганс Касторп, – si je t’avais parlé plus tôt, il m’aurait fallu te dire «vous» [91] – И потом, – сказал Ганс Касторп, – заговори я с тобою раньше, мне пришлось бы называть тебя на «вы». .

– Eh bien, est-ce que tu as l’intention de me tutoyer pour toujours? [92] – А что же, ты намерен всегда называть меня на «ты»?

– Mais oui. Je t’ai tutoyée de tout temps et je te tutoierai éternellement [93] – Ну да. Я всегда говорил тебе «ты» и буду говорить вечно. .

– C’est un peu fort, par exemple. En tout cas tu n’auras pas trop longtemps l’occasion de me dire «tu». Je vais partir [94] – Пожалуй, это уже лишнее. Во всяком случае, тебе недолго придется говорить мне «ты». Я уезжаю. .

Он не сразу понял. Потом весь задрожал, растерянно озираясь, словно внезапно пробужденный от сна. Их беседа протекала довольно медленно, так как Ганс Касторп произносил французские слова, запинаясь и словно колеблясь. Звуки пианино, на время умолкшие, раздались снова, теперь заиграл мангеймец, он поставил перед собою ноты и сменил юношу славянина. Рядом с ним села фрейлейн Энгельгарт и стала перевертывать ему страницы. Толпа танцующих поредела. Видимо, многие пациенты заняли горизонтальное положение. Впереди никто уже не сидел. В читальне занялись картами.

– Что ты сказала? – спросил упавшим голосом Ганс Касторп.

– Я уезжаю, – повторила она улыбаясь и, видимо, удивленная, что он вдруг точно оцепенел.

– Не может быть, – проговорил он. – Это шутка.

– Вовсе нет. Совершенно серьезно. Я действительно уезжаю.

– Когда?

– Да завтра. Après dîner [95] После обеда. .