Томас Манн - Волшебная гора

– Aimer… aimer… Qu’est-ce que c’est! Ça manque de définition, ce mot-là. Один любит, другой владеет, comme nous disons proverbialement [63] – Любить… любить… А что это значит? Это слово слишком неопределенное. Один любит, другой владеет, как у нас говорят. , – заявил Ганс Касторп. – Я за последнее время много думал о свободе. То есть мне слишком часто приходилось слышать это слово, и я спрашивал себя, что же оно означает. Je te le dirai en français, какие у меня по этому поводу возникли мысли. Се que toute l’Europe nomme la liberté, est peut-être une chose assez pédante et assez boilrgeoise en comparaison de notre besoin d’ordre – c’est ça! [64] Я скажу тебе по-французски, какие у меня по этому поводу возникли мысли. То, что вся Европа называет свободой, это, может быть, нечто столь же педантичное, столь же буржуазное, если сравнить с нашей потребностью в порядке – вот именно!

– Tiens! C’est amusant. C’est ton cousin à qui tu penses en disant des choses étranges comme ça? [65] – Вот как! Занятно! Ты имеешь в виду своего кузена, когда говоришь такие странные вещи?

– Нет, c’est vraiment une bonne âme, простая натура, в ней не таится никаких угроз, tu sais. Mais il n’est pas bourgeois, il est militaire [66] – Нет, он действительно добряк, простая натура, в ней не таится никаких угроз, знаешь ли. Но он не буржуа, он солдат. .

– Никаких угроз? – с усилием повторила она. – Tu veux dire: une nature tout à fait ferme, sûre d’elle-même? Mais il est sérieusement malade, ton pauvre cousin [67] – Ты хочешь сказать: натура совершенно твердая, уверенная в себе? Но ведь он серьезно болен, твой бедный кузен. .

– Кто это говорит?

– Здесь решительно всё знают друг о друге.

– Тебе это сказал гофрат Беренс?

– Peut-être en me faisant voir ses tableaux [68] – Может быть, когда показывал свои картины. .

– C’est-à-dire: en faisant ton portrait? [69] – То есть когда писал твой портрет?

– Pourquoi pas. Tu l’as trouve reussi, mon portrait? [70] – Почему бы и нет. А как, по-твоему, портрет удачен?

– Mais oui, extrêmement. Behrens a très exactement rendu ta peau, oh vraiment très fidèlement. J’aimerais beaucoup être portraitiste, moi aussi, pour avoir l’occasion d’étudier ta peau comme lui [71] – Ну да, исключительно. Беренс очень точно воспроизвел твою кожу, в самом деле очень правдиво. Как бы мне хотелось быть портретистом, как он, чтобы тоже иметь основания исследовать твою кожу. .

– Parlez allemand, s’il vous plaît! [72] – Говорите, пожалуйста, по-немецки!

– О, я все равно говорю по-немецки, даже когда объясняюсь по-французски. C’est une sorte d’étude artistique et médicale – en un mot: il s’agit des lettres humaines, tu comprends [73] Это своеобразное исследование, одновременно художественное и медицинское, – одним словом, речь идет, понимаешь ли, о гуманитарных науках. . Ну как, тебе еще не захотелось танцевать?

– Да нет, это же мальчишество. En cachette des médecins. Aussitôt que Behrens reviendra, tout le monde va se précipiter sur les chaises. Ce sera fort ridicule [74] Потихоньку от врачей. Как только Беренс вернется, все кинутся на стулья. Очень будет глупо. .

– А ты что – так сильно его почитаешь?

– Кого? – спросила она отрывисто и с иностранным произношением.

– Беренса!

– Mais va donс avec ton Behrens! [75] – Поди ты со своим Беренсом! И потом слишком тесно, чтобы танцевать. – Et puis sur le tapis… [76] – Да и на ковре… Лучше посмотрим на танцы.

– Давай посмотрим, – покорно согласился он и, сидя рядом с ней, какой-то особенно бледный, стал смотреть своими голубыми, задумчивыми, как у деда, глазами, на костюмированных пациентов, толпившихся и в гостиной и в читальне. «Немая сестра» прыгала с «Синим Генрихом», фрау Заломон, одетая светским кавалером, во фраке и белом жилете, со вздувшейся на груди манишкой, намалеванными усиками, моноклем и в туфлях на высоченных каблуках, которые нелепо выступали из-под черных штанин, вертелась с пьеро, чьи кроваво-красные губы пылали на белом напудренном лице, а глаза были похожи на глаза кролика-альбиноса. Грек в короткой мантии заносил лиловые трикотажные ноги вокруг декольтированного, поблескивавшего смуглой кожей Расмуссена; прокурор в кимоно, генеральная консульша Вурмбрандт и молодой Гэнзер танцевали даже втроем; что касается Штёрихи, то она танцевала в обнимку со шваброй, прижимала ее к сердцу и гладила ее щетину, словно это были человеческие волосы, подстриженные ежиком.

– Давай посмотрим, – автоматически повторил Ганс Касторп. Они говорили вполголоса, под звуки пианино. – Будем сидеть и наблюдать точно во сне. Ведь для меня, нужно тебе сказать, все это как сон, вот так сидеть с тобой рядом, – comme un rêve singulièrement profond, car il faut dormir très profondément pour rêver comme cela… Je veux dire: C’est un rêve bien connu, rêvé de tout temps, long, éternel, oui, être assis près de toi comme à présent, voilà l’éternité [77] …как будто я в глубоком сне вижу странные грезы… Ведь надо спать очень глубоко и крепко, чтобы так грезить… Я хочу сказать, мне этот сон хорошо знаком, он снился мне всегда, долгий, вечный… да, сидеть вот так рядом с тобой – это вечность. .