Эндрю Холмс - Клуб для джентльменов

Боится, что его узнают и поймают на горячем. Но госпожа Удача бережет этого гада. Кто трудится — уже на работе, кто бездельничает — еще не проснулся. Улица пустая. А я надежно спрятан за ветками дерева. Госпожа Удача, похоже, благоприятствует только таким гадам, как мистеры Бенстиды!

Как только он заходит внутрь, его черный новенький «ягуарище» отъезжает прочь — чтобы не маячить в этом квартале, куда подобные звери практически никогда не заглядывают. Теперь я вспоминаю — именно к этому «ягуару» она вчера подошла на улице, именно в него заскочила — и именно тогда я угадал, что она продажная девка.

До определенной степени я угадал правильно.

Я сижу на ограде — кусты за мной и передо мной. Сзади скверик закрытой церкви. На меня косятся редкие выгульщики собак. Я сижу на церковной ограде — безобразие, конечно, но не преступление. С моего насеста отлично виден дом, где живет белокурая стерва.

Мне бы не тут рассиживаться, а работать в подземке, проверяя чистоту афиш. Или трудиться над полотнами в студии — задуманный мной триптих должен стать центром будущей персональной выставки, на которую я непременно приглашу саму Эмили. И то, что я торчу здесь, а не вкалываю во благо бесценной Эмили, бесит меня чрезвычайно!..

Однако в конечном счете разве я здесь не ради нее? Ненависть моя к белокурой стерве растет не по дням, а по часам или даже по минутам. По мере того как доказательств ее вины становится всё больше и больше.

Первое я получил вчера вечером во время посещения клуба. Не «Льезона», а «Меховой шубки» — второго из принадлежащих мистеру Бенстиду клубов. Там я хотел переговорить с ним — исправный работник, который имеет предложение по улучшению эффективности своего труда.

Вышибала у двери остановил меня, грубо уперев ручищу в мою грудь. Я бы возмутился, но рост и ширина этого Цербера внушали почтение.

— Ты куда? — пролаял Цербер, даже не глядя на меня. Таращился поверх моего плеча вдаль, словно у его глаз было более достойное занятие, чем тощий парнишка с рюкзаком.

— В клуб! — сказал я, стараясь игнорировать лапу на своей груди и не заводиться.

Цербер загоготал.

— Э, чего задумал. В таком наряде — и не мечтай!

И это невзирая на то, что я снял с руки желтую мэриголдку (и чувствовал себя без нее подлецом — как солдат, бросивший винтовку в разгар боя)!

— Никаких джинсов. Никаких спортивок. Это клуб для джентльменов!

— Вы не поняли. Я работаю на мистера Бенстида. И пришел кое-что получить от него.

Добродушней мордоворот не стал, однако по крайней мере соизволил опустить взгляд на мое лицо.

— Мистер Бенстид тебя ждет? — спросил он.

— Нет.

— Тогда нечего тебе туда.

— Мне нужно!.. Хотя бы передайте ему, что я пришел. Скажите, спрашивает Саймон, художник. Скажите — дело важное, связанное с Эмили. Вы только передайте ему — и увидите, что он готов побеседовать со мной. Не будь у нас с ним своих дел — откуда бы я знал, что он тут? В «Льезоне» мне подсказали, что он в «Меховой шубке».

Было тошно выклянчивать доступ в место, которое я заранее ненавидел. Наверняка за этой дверью Красота заканчивается. Я еще ничего не видел, но уже обонял местную отвратительность — зловоние порока, дух чего-то отвратно-первобытного, уродливо-животного.

За моей спиной по улице сновали прохожие, и кто-то из них, наверное, обратил внимание на вышибалу, унижающего художника, который казался рядом с ним карликом. Я не был пьян, я не хулиганил — и всё равно не подходил под его критерии.

Мимо нас в клуб прошли два посетителя. Цербер приветствовал их улыбкой:

— Добрый вечер, господа!

Затем он повернулся ко мне и с угрозой сунул мне в лицо свою указательную сардельку.

— Стой тут, Саймон! И не рыпайся. Значит, ху-у-у-дожник, говоришь. Ладно, передам.

«Художник» он произнес с яростным презрением. Словно хотел сказать «дерьмописец».

— Совершенно верно, художник! — отозвался я гордо. Теперь я ненавидел его совершенно: тупой и наглый Терминатор!

— Жди!

Через несколько секунд он вернулся и махнул мне рукой: проходи! Однако на его лице было выражение: смотри у меня!

Я шел, считая ступеньки. Восемь вниз, резкий поворот лестницы, еще шесть ступенек.

Очевидно, этот изгиб лестницы был со смыслом — чтоб любопытному посетителю еще любопытней стало. Я же ощутил себя как заяц в силке.

На стенах прохода висели в рамках черно-белые картинки с гологрудыми женщинами.

Я и их сосчитал: шесть штук.