Эндрю Холмс - Клуб для джентльменов

Я не был способен на такой подвиг — однажды решить и уже не отступать от принятого решения.

Если вы когда-нибудь пробовали завязать с алкоголем, то и сами знаете: пьющие люди переживают чудеснейшие пики бытия — и жутчайшие ямы депрессии и самоотвращения; и когда прекращаешь пить, этих самых ям тебе не хватает так же остро, как и пиков. Ям не хватает даже острее! Потому что именно это катание по горкам — на самый верх, потом на самый низ — и дает ощущение, что ты живешь на полную катушку.

Возвращаясь домой после интервью с какой-нибудь знаменитостью, которая пила во время беседы исключительно минералку, я говорил Джордж: «Видела бы ты, какой он был нажратый. Да-а, человек умеет пить и все равно оставаться на коне!»

Я внезапно открыл в себе кулинарные способности и любовь к поварству — Джордж и по сию пору не догадывается почему. Я трудился на кухне, непрестанно заглядывая в кулинарную книгу Джейми Оливер, чтобы иметь законное право выпить вечером бутылочку вина — под только что приготовленное блюдо. Как можно не отпраздновать очередную творческую удачу?! Повар заслужил свой стаканчик!

Но мало-помалу ее любящий энтузиазм поизносился и перешел в молчаливое презрение.

По утрам она просыпалась рядом с зеркалом, в котором заморозился ее давний образ — образ преодоленный и теперь вызывающий особенное отвращение.

Короче, она терпела, терпела — и наконец плюнула.

Решила, так сказать, разом забрать денежки из банка, пока тот не обанкротился.

И ловко выбрала для ухода именно тот момент, когда у меня была самая большая яма, когда я корил себя и в душе рвал волосы — словом, когда ее уход не мог не размазать меня по стене, ибо я в то время был психологически готов до скончания века нежиться в грязном засасывающем болоте жалости к самому себе. Да, Джордж кинула меня по-умному…

Поэтому я рву ланкомовскую почтовую открытку на мелкие кусочки. Будь у меня желание переслать ей это а-а-абалденное предложение от «Ланком» или просто напомнить пересылкой этой открытки о своем существовании (приписав невидимыми чернилами: «Прости, Джордж, за всё, что случилось. Прости, что я старался мало…») — всё равно у меня нет ее адреса. Понятия не имею, где она живет, с кем и как. Слышал, она по-прежнему в пиарном бизнесе. И почти каждый день с трепетом думаю: а ну как именно сегодня наши с ней пути случайно пересекутся — ведь мы вращаемся почти в одном и том же мире…

Мысли о Джордж невольно приводят меня к мыслям о Хайди… Так дорога начинается в одном месте и неумолимо ведет к другому.

Я включаю «Мак» и жду, когда он загрузится, чтобы войти на сайт «Меховой шубки». При этом я испытываю что-то вроде чувства вины. Что-то вроде чувства вины, которое можно ошибочно принять за надежду.

После ухода Питера я иду в кухню, ликвидирую учиненный им беспорядок и распределяю цветы по подходящим вазам. Одну вазу я ставлю на подоконник в гостиной. Потом перетаскиваю перину на диван. Буду тут лежать, смотреть дневное телевидение и исходить жалостью к самой себе.

Мой желудок всё еще в нерешительности — безобразничать дальше или угомониться.

Но должно же мне когда-то стать лучше!

На это время я запланировала:

1) привести в порядок свои брови;

2) сделать несколько звонков:

а) Элен из журнала для мужчин («Привет, не пора ли нам пересечься, чтобы вы про меня совсем не забыли!»);

б) Соне («Привет, я в норме и жду новых кастингов!»);

в) газетчику («Извините, что я вчера вас перепачкала и сорвала интервью…»).

Но перед тем как засесть перед телевизором, я беру сумочку с тумбочки у изголовья кровати. Помимо тюбика губной помады и косметички, в ней крохотный кошелек, который я имею при себе в клубе — для посетительских приношений. В этой сумочке должна быть визитная карточка журналиста.

Однако сумочка так и останется нераскрытой.

Я слышу щелк клапана почтовой щели на двери и вскакиваю поглядеть, что мне принесли.

Для второй почты час слишком поздний. Скорее всего какая-нибудь мура вроде рекламки службы по доставке пиццы или фирмы по ремонту домашней техники или листок с призывом вспомнить о Боге. Но сегодня на ковре напротив почтовой щели лежит кучка каких-то белых шариков.

Мало-помалу мне всё становится ясно.

Я вижу, как мистер Бенстид — с букетищем цветов! — входит в квартиру белокурой стервы, которая живет на первом этаже. Она открывает ему дверь — рожа надменная, улыбка продажной твари. Перед тем как зайти внутрь, он воровато оглядывается направо-налево.