Эндрю Холмс - Клуб для джентльменов

Но добил «Системайтис» именно рэйв.

Народу осторчертело, что его пытаются вырвать из апатии.

Народ решил ловить кайф от своей апатии и просто танцевать до упаду.

Через три-четыре года после развала группы я глотнул свою первую экстази — и сразу врубился, почему у рэйва такой успех.

Глотнешь экстази — и сразу всё тебе по барабану. Всё в мире прекрасно, никаких проблем не существует.

А всякие там «Системайтисы» долбили им в головы: мир болен, его нужно лечить и переделывать!

Конечно, сколько экстази я ни глотал, данс-мьюзик так и не полюбил. Нет в ней ни пресловутой интеллектуальности, ни вдохновения, ни прозрения.

Только перейдя на кокаин, я стал тащиться от любой дискотечной мутотени. Режьте меня, ешьте меня — мне всё в кайф.

Короче, журналисты перестали нас любить. Точнее, стали нас активно не любить. С определенного момента о нас без подколки не писали. Всё пошло наперекосяк. В конце концов наши концерты совсем перестали собирать народ.

А усилия Джордж по оптимизации всеобщей охренизации были напрасны.

За шесть месяцев до этого мы уже переполошились, много дискутировали о своем будущем и с умными рожами обсуждали, не переметнуться ли нам на «американский музыкальный рынок».

В итоге вместо американских залов нам приходилось бесноваться в пьяном раже на сценах крохотульных «художественных клубов». И Мидж, подстраиваясь под горстку интеллектуалов, кричал в микрофон:

— Привет, мы — «Системайтис», и «Нью мюзикал эспресс» утверждает, что наши политические выходки равны по эффективности линии Мажино!

Тем не менее мы продолжали выступать. Правда, я теперь играл мордой вниз — чтобы за упавшими волосами никто меня не разглядел. До того мне было стыдно. Но однажды я таки поднял глаза — и увидел в глубине зальчика у бара Джордж и Максин.

Максин сидела, охватив руками понуренную голову.

У Джордж был вид женщины, ноги которой зажало в горящем автомобиле.

То, что происходило, был чистейший ужас. Жутчайшая жуть.

Мы выступали хуже, хуже, хуже…

Но в тот вечер, когда Мидж впервые брякнул про линию Мажино, мы превзошли самих себя.

До того надрались, что дважды сыграли «Пороховой заговор».

Однако публика попалась культурная, и никто нам ничего не сказал.

Эрик весь вечер играл с одной порванной струной (а у басовой гитары их всего четыре).

Джонни соображал так плохо, что не попадал в ритм.

А Миджу память отшибло — тараща глаза, он или строфы пропускал, или импровизировал, или просто молчал под музыку.

Даже техника подвела — ближе к концу вырубилась и оставила нас без звуковых эффектов. Но к этому времени из зала уходили последние страстотерпцы.

Когда этот кошмар наконец закончился, мы за сценой сразу же сцепились. Теперь я наехал на Миджа.

— Это что за срань была?

— Какая такая срань?

— Сам знаешь! Что ты себе позволил в начале шоу? Ты бы им еще прямо сказал, что мы дерьмо! И послал бы их к такой-то матери — мол, валите из зала, вас надули! Если б они тебя послушались, нам вышло бы серьезное облегчение — вообще не пришлось бы играть для этих козлов!

— Да что я такого сказал? — оборонялся Мидж. — Мы всегда начинали с подобного прикола. И всегда он работал!

— Разница в том, что раньше мы не были дерьмом, хотя про нас писали — дерьмо. А теперь мы на самом деле дерьмо…

Тут встрял Эрик:

— Правда, что «Нью мюзикал эспресс» именно так про нас написал? Что мы — как эта самая линия?

— Да, старина, именно так, — кивнул Мидж. — Эрудиты, мать их. Раньше писали про нас, что мы дерьмо. А теперь — линия Мажино. Я только их слова повторяю. Как всегда.

— Пусть они чего угодно про нас пишут, — заорал я. — А ты, долбоёб, не смей повторять!

— Ты просто срёшь смотреть правде в глаза! — закричал в ответ Мидж.

Мы были готовы вцепиться друг другу в горло. Именно в этом состоянии нас застала Джордж. Взрыв на фабрике по производству ругательств. Она так и замерла на пороге гримерной.

— Что за говенная манера изговнять всё перед тем, как наш долбаный бэнд начинает свой долбаный концерт? — орал я.

— Не воняй! По-твоему, наш долбаный бэнд чего-нибудь стоит? Мы сдохли и разлагаемся на глазах. Ты сам сказал — мы дерьмо.

— Да, мы дерьмо! Но я не говорил, что мы говно. А ты, Митчелл , говоришь — мы говно!

Повторяю, мы были сильно на рогах, когда все эти стилистические тонкости очень и очень понятны.

— Говорю, что мы покойники, и буду говорить, — сказал Мидж.