Эндрю Холмс - Клуб для джентльменов

Я кладу топик на стол. Теперь лифчик. Тянусь за спину, растегиваю застежку, свожу плечи и сбрасываю лифчик. Банальные движения, но они даются с трудом, как что-то необычное, из ряда вон выходящее. Наконец я расправляю плечи и смотрю Элен и Дину в лицо. С достоинством. Надеюсь, с достоинством. Смотрите и трепещите!

— Замечательно, — говорит Элен. Дин потупляет глаза. — Чудесная… фигура. Можете одеваться, мы удовлетворены и больше не смеем вас задерживать. Мы свяжемся с вами через Соню, хорошо?

— Спасибо, — говорю я. Мне холодно, несмотря на отчаянную жару. — Большое спасибо.

Элен провожает меня к выходу и говорит в коридоре:

— Ну, видите, ничего страшного.

— Да, ничего страшного, — вру я.

— Для первого раза вы вели себя отлично, — добавляет Элен. — Скажу по секрету, я считаю, что вы нам подходите. Разумеется, решать Дину, но я заметила, что и он впечатлен вами. Так что не робейте! Прорветесь!

На этой ободряющей ноте мы и расстались. Приемную я пролетела на полкой скорости — даже не взглянув на Синтию и не рассмотрев следующую кандидатку, которая сидела с демонстрационным альбомчиком на коленях на моем прежнем месте.

Я сделала все отлично, думаю я на улице, доставая из сумочки свой сотовый. Сделала всё, что могла.

В сотовом послание от Сони: «Милочка, звякни, когда всё будет позади».

Звякаю.

— Хайди! Ну как тебе понравилось в краю мужского глянца? Очень терроризировали?

— Не слишком. Правда, грудь показать заставили. Заведующая фотографиями, Элен, говорит, что шансы есть.

— Прекрасно, милочка, будем надеяться на лучшее. У меня предчувствие — у тебя всё получится. Я им попозже позвоню и выясню, что они решили. А теперь другое. Повернулось так, что нужна девушка в Доклэндс — буквально через час. Не кастинг, а прямо работа. Можешь выручить? Иначе у меня неприятности.

Я лихорадочно соображаю. Этот долбаный первый кастинг так шарахнул по нервам, что мне надо время прийти в себя. Пару секунд я играю с мыслью отказаться. Но затем опускаюсь на грешную землю.

— Разумеется, — почти кричу я в трубку, — с удовольствием! — Проходящий мимо мужчина косится на меня и улыбается. Я смущенно кладу ладошку на рот — мол, извините за глупый вопль. — Разумеется, — повторяю я уже тихонько. — А что за работа? Точнее, что конкретно нужно делать?

— Сейчас объясню, милочка, — говорит Соня. — Знаешь, что такое «Си-Ду»?

Я поднимаюсь на эскалаторе и внимательно оглядываю плакаты на стенах. На афишах «Чикаго» кое-где жвачка. На рекламе книжного магазина налеплен самодельный призыв на демонстрацию против чего-то — все должны явиться голыми . На всё это мне плевать. Главное, ни одна из афиш «Подружки гангстера» не осквернена. И Эмили везде — в девственной чистоте.

В рюкзаке за спиной орудия труда — мое оружие . Помимо обычного блокнота, карандашей и красок, в рюкзаке экипировка для совсем другой задачи…

После того, как я вчера расстался с мистером Бенстидом, я только и думал о перспективах, которые открывает его предложение.

Потрясающие перспективы. Я обрел вдруг Миссию.

Сам того не зная, мистер Бенстид дал мне возможность вычленить себя из толпы и сформулировать свое художественное предназначение.

Отныне записная книжка превращалась в дневник моих Деяний.

Предстоящий труд был своего рода актом искусства: я становился художником, работающим с колоссальным полотном — всей лондонской подземкой.

Мне предстояло очистить и оживотворить это пространство.

Я уже решил нарисовать портрет Эмили, но теперь я понимал, насколько прозаично и банально это намерение. Мне предстояло нечто большее, чем один портрет. Это должно быть серией портретов, фейерверком портретов…

И всё благодаря мистеру Бенстиду, который мобилизовал меня на эту работу, сосредоточил на великой задаче, указал дивную непротоптанную тропу в искусстве. Для него всё это было шуткой — удачным приколом, случайной импровизацией. Он давал мне поручение как городскому дурачку.

Однако что делает всякий настоящий художник? Поднимает фантазии до уровня реальности.

Мы, художники, идем по самому краю «нормы».

Мы — ворота, через которые в мир входит дивно-нелепое и смешное, а сами мы не кажемся нелепыми и смешными клоунами лишь потому, что умеем сохранить серьезную мину и величавую позу.

И, покидая мистера Бенстида, я так же подсмеивался над ним, как он надо мной.

Я знал, что в его шутке нет ни доли шутки — это явленное мне откровение.