Хулио Кортасар - Экзамен. Дивертисмент

– Красивый голос, – сказал репортер, допивая пятый стакан пива. – Правду говорят: что выпил, то и спел. Чего тебе, сынок?

Худой человек в синей пижамной куртке склонился над ним.

– Прошу прощенья… – говорил он, оглядываясь. – Всего сто песо.

– Ах, так? – сказал репортер. – Очень дешево.

– Сейчас просто, потому что ночь, – сказал человек. – Река ушла далеко от берега. Совсем обмелела.

– Ах, так.

– Главное, добраться до канала. Я знаю дорогу, ну —

(«Сейчас скажет: как свои пять пальцев», – подумала Клара) —

как свои пять пальцев. Главное – добраться до канала.

– За сто песо, – сказал репортер, начиная понимать.

– За всех четверых. Прямо сейчас.

– Че, Калимано, – позвал голос из глубины помещения. – Иди сюда.

– Иду, – сказал Калимано. – Ну, как?

– Я бы хотел знать, – сказал репортер, – у меня что, вид человека, который хочет сбежать?

Калимано улыбнулся, но продолжал ждать, хотя его снова позвали.

– В общем, я тут, – сказал он наконец. – Если надумаете, свистните.

– Я свистну, – сказал репортер, открывая новую бутылку. – Пиво совсем теплое. Пейте, девочки.

– Не хочу. – Клара видела, что Калимано, сидя за столиком в глубине, смотрел на них выжидающе —

(«Да я же его знаю, – подумал репортер. – Того, кто закуривал сигарету, ну, конечно…») —

и иногда оборачивался, чтобы обменяться словом с другими двумя, попивая —

судя по форме бутылки и стаканов, скорее всего – семильон.

– Ладно, – сказал репортер, наливая себе пиво. – Это начинает повторяться чаще, чем тема Зигфридова рога. Эй, Хуан, послушай.

– Пей и оставь меня в покое, – сказал Хуан и сел на свой стул, не глядя на Клару, которая, подняв глаза, наблюдала за лицом Андреса, – время от времени левая бровь Андреса подрагивала в тике. «Как будто подмигивает, только наоборот, как странно!» Паутинка копоти тянулась от волос ко лбу; Клара дунула, и паутинка полетела на чужой столик, к тарелке. Бабочка из копоти, чего только не было сегодня ночью, – на память пришла фраза из Девятой симфонии Брукнера. Слово «оцелот». Золотистый… стихотворение Хуана: золотистый оцелот.

– Прочти мне маркополо, Хуан, – попросила она. – Когда я устаю, мне нравится маркополо.

– Не хочется. Че, давайте лучше пойдем.

– Куда? – сказал Андрес. – Не видел, на улице?

– Прочти мне маркополо, – сказала опять Клара, и Стелла повторила за ней как эхо: «Прочти маркополо».

– Да это шантаж, – пробормотал Хуан, бросая рассерженный взгляд на Андреса. – Сначала ты, а теперь они с этим маркополо, и…

– И сто песо, – сказал репортер. – Вот того сеньора зовут Калимано, и он за сто песо предлагает вам лодку.

– Что ты говоришь?

– То самое, что ты слышишь. Это первая из двух новостей. А вторая – не такая уж новость, так что спешки никакой. Че, что за нервы!

Но Андрес уже шел через бар (вставая, он опрокинул стакан репортера, к счастью, пустой; репортер его тотчас же наполнил) —

(«я хотела послушать маркополо») —

Да, Хуан, прочитай —

– Куда он пошел?

– К Калимано, – сказал репортер. – По сути дела, для вас с Кларой это лучший выход.

– Ладно, – сказал Хуан и достал еще одну сигарету.

– Я… – сказала Клара, глядя на Андреса, склонившегося над столиком в глубине, на его худощавое тело, четко рисовавшееся на фоне дощатой стены, где вверху – поддельный (поддельный ли?) занавес, как в варьете, а рядом – дверь туалета, а на ней нарисована рука, указывающая направление, и все это в голубоватом мареве дыма и тумана, сочащегося в отверстие неработающей вытяжки. В бар вбежал мужчина и что-то сказал парню за стойкой. Когда он выбегал, наткнувшись по дороге на стул, бармен крикнул ему: «Погоди!» – но увидел, как тот выскочил в дверь, и тогда одним прыжком —

(«поистине, золотистый оцелот»)

перемахнул через стойку и стремглав помчался за ним следом.

– Кто же теперь принесет нам пиво? – посетовал репортер. – По-моему, официант не имеет права на такую самостоятельность, однако, кажется, все уже смылись. А пивные краны без присмотра? Представляю, что тут начнется, когда оживут насосы.

Хуан улыбнулся ему почти спокойно. «Хороший заключительный аккорд для сегодняшнего дня, – подумал он. – Каждый вечер мы видим, как люди расходятся по домам, с кем-то из них мы прощаемся, вешаем одежду в шкаф – и все это проделываем не задумываясь, без драматизма – завтра все начнется сначала. Но эти двое уже не придут сюда больше. Этот бар завтра для нас не откроется».