Вацлав Серошевский - Якутскіе Разсказы.

— Ничего не знаю! Ничего не слыхалъ! Все ладно! Охъ, какъ-же ты меня испугалъ! проговорилъ онъ поспѣшно и протянулъ мнѣ руку.

— Что-же ты подумалъ?

— Чего не случается встрѣчать человѣку ночью, въ лѣсу! отвѣтилъ онъ уклончиво и подозрительно осмотрѣлъ меня съ головы до ногъ. — Иной разъ думаешь — человѣкъ знакомый, и говоришь съ нимъ, какъ со знакомымъ, а наконецъ окажется, что вовсе и не человѣкъ!!

— Что ты дѣлаешь здѣсь такъ поздно?

— Домой возвращаюсь! Завтра вѣдь праздникъ! А тоня моя далеко, на Вавилонѣ 3), верстъ тридцать будетъ. Самъ знаешь, люди мы бѣдные, живемъ рыбой… коней нѣтъ; все больше на лодкѣ, да на лодкѣ! Тянувши ее черезъ лѣсъ ушибъ себѣ ногу и замѣшкался.

— Ушибъ ногу? А сильно?

— Сильно, едва остановилъ кровь.

— Это ты свисталъ и кричалъ? спросилъ я, припоминая удивительные звуки, слышанные мною въ лѣсу.

— Я? Нѣтъ! — Якутъ замолчалъ и я видѣлъ, какъ, наклонившись надъ лодкой, онъ перекрестился.

— А ты, что тутъ дѣлаешь? спросилъ онъ меня, въ свою очередь.

Я смутился, не зная, что отвѣтить. Мнѣ не хотѣлось пугать его непонятной безцѣльностью прогулки.

— Ищу утокъ! солгалъ я.

— Утокъ? разсмѣялся онъ весело и бѣлые зубы его заблестѣли въ темнотѣ точно жемчугъ. — Утокъ здѣсь никогда не бываетъ.

— Не бываетъ? Почему-же? спросилъ я, помогая ему тащить лодку черезъ лѣсъ, къ слѣдующему озеру. Рыбакъ хромалъ.

— Озера бываютъ разныя, объяснялъ онъ. — Ихъ такъ-же много, какъ много звѣздъ на небѣ. Я думаю, что и звѣзды — это только отблескъ озеръ на тучахъ!.. Разныя бываютъ озера, какъ разныя бываютъ звѣзды… Большія, малыя, глубокія — что дна не достанешь… и мелкія опять, и болотистыя. Въ однихъ рыба жирная, въ другихъ худая; въ однихъ вода вредная — скотъ отъ нея сдыхаетъ, человѣкъ хвораетъ; въ другихъ бываетъ чистая, какъ воздухъ.

У ближайшаго озера мы остановились, спустили лодку и усѣлись въ нее: рыбакъ спереди, я сзади. Обернувшись спиною одинъ къ другому и слегка опираясь, плыли мы подобно двулицему богу, у котораго одна голова была бородатая, европейская; другая — плоская, голая, монгольская.

Монгольская голова продолжала свой разсказъ:

— Все изъ воды… И корова жила въ водѣ, пока человѣкъ не поймалъ ее и не присвоилъ… Въ водѣ, какъ и въ воздухѣ, живутъ всякія животныя, даже люди. Да вотъ, смотри! и онъ указалъ весломъ на расколыханныя ходомъ лодки водоросли. — Развѣ это не лѣсъ?

Да, это былъ лѣсъ, — черный, таинственный, извѣстный только рыбамъ да утопленникамъ. Ни одинъ пловецъ не выберется изъ его чащи, разъ попадетъ въ него.

— Старики говорятъ, что раньше все было иначе, продолжалъ якутъ. — Все было хорошо, потому что воды было много… и соболи сами приходили къ юртамъ, и рыбы было такъ много, что стоило только пустить стрѣлу въ озеро, чтобы она выплыла, унизанная добычей; а теперь ничего нѣтъ. Соболи ушли, рыбы стало мало; только купцы, отцы наши, спасаютъ насъ; безъ нихъ пропали-бы совсѣмъ… даютъ деньги на подати, даютъ чай, табакъ, ситцы. Да! купцы!.. хотѣлъ-бы я быть купцомъ!

Лодка стукнула о берегъ. Снова потянули мы ее до слѣдующаго озера, и все такъ дальше… Лѣтомъ это единственный способъ передвиженія въ томъ краѣ озеръ, болотъ и поросшихъ лѣсомъ трясинъ.

Больше часа прошло въ такомъ путешествіи, когда узкой, заросшей ситникомъ рѣчкой прибыли мы, наконецъ, къ послѣднему озеру. Вдали, на его берегу, носились красныя звѣздочки искръ, вылетавшихъ изъ трубы юрты.

— Зайдешь къ Хахаку? спросилъ меня мой товарищъ, когда мы причалили къ берегу. — Я у него заночую.

Я взялъ часть вещей рыбака и пошелъ съ нимъ къ юртѣ.

Хахака я зналъ давно. Это былъ чудакъ, который своими выходками часто смѣшилъ, а иногда и раздражалъ сосѣдей.

— Хахакъ оніоръ 4)пошилъ себѣ шапку изъ цѣлаго волка! разсказывали мнѣ со смѣхомъ. — Хахакъ оніоръ заплатитъ всего по два рубля за кирпичь чаю; по три, говоритъ, слишкомъ много барыша будетъ.

— Что-жь, купцы? Дали?

— Э-э!.. старуха потихоньку доплатила! Развѣ не знаешь Хахака? не возьметъ по три… пить не будетъ, а не возьметъ.

Въ молодости Хахакъ слылъ за лучшаго охотника во всемъ округѣ. О его отвагѣ, хладнокровіи и ловкости разсказываютъ чудеса. Всякому промыслу онъ предпочиталъ охоту на медвѣдя; ходилъ на него съ рогатиной и винтовкой, нападая на врага то въ открытомъ полѣ, то въ берлогѣ. Эти поединки онъ любилъ такъ-же страстно, какъ и карты. Какъ только прослышитъ онъ про медвѣдя, такъ спать не можетъ; мучится, сердится и мечется, пока не вырвется изъ дому, не выслѣдитъ и не убьетъ звѣря.