Маруша Кресе - Страшно ли мне?

Учителя будят. Он смотрит на меня, и, думаю, не узнает. Вытаскиваю из-за пояса брюк три книги. В одну из них сунул клочок бумаги, на котором быстро нацарапал: «Спасибо за все».

Он держит книги в руках и разглядывает мое послание.

«Это ты? Живой? Как это ты про меня вспомнил?»

«Я не забывал», — отвечаю.

«Спасибо. Ты не представляешь, что для меня значит этот подарок».

Молчу.

«Где ты их нашел?»

Снова молчу. Не могу же сказать, что украл их из замковой библиотеки. Тем более не могу сказать, что в замке я теперь живу.

«Хожу в вечернюю гимназию, — рассказываю я. — Работы много, но все равно хочу закончить эту проклятую школу».

Он кивает и снова смотрит на книги. Прижимает их к груди.

«Держитесь», — почтительно прощаюсь. Предавал, не предавал.

«Присматривайте за ним, — говорю надзирателям. — Получите еще сигарет».

Бегу. Раз в неделю, если получается, мы встречаемся с Анчкой, Марой и Ольгой на той зеленой скамейке у пруда. Ольга уже хотела написать на ней, что скамейка забронирована для нас.

«Ты прямо настоящий капиталист», — ехидничает Мара.

«Уж одну-то скамейку мы заслужили. Когда ты в последний раз поела досыта!» — возмутилась Ольга.

Тороплюсь. Нас так загрузили работой, что с трудом можно найти час, чтобы встретиться с подругами.

«Эй, что это с тобой?» кто-то кричит мне вслед.

Пешеходы оборачиваются. Это Матия. Он в гневе. Лицо побагровело от крика.

«А что со мной такое?» — спрашиваю недовольно.

«Посмотри, в каком виде ты ходишь. Война закончилась, а ты все важничаешь», — не унимается он.

О чем это он? Я важничаю?

«Все еще носишь военную форму везде и всюду. Все и так знают, что ты была в партизанах. Ни к чему это демонстрировать».

У него не все дома. Точно.

«Иди домой и переоденься. Давай!»

Слезы так и брызнули из глаз.

«Послушай, мой дорогой Мазня. Мы с Анчкой спим на голом полу. Работаем без остановки, как сумасшедшие. У каждой по паре трусов и одна зубная щетка на двоих. И единственная одежда, которая у нас есть, — эта военная форма. Каждое воскресенье, если есть время, что бывает редко, мы, завернувшись в одеяла, стираем это старое обмундирование, все еще пахнущее кровью, страхом, смертью. Не говори мне ничего. Вы даже не позволяете нам быть женщинами. В войну мы смогли от этого отказаться добровольно». Поворачиваюсь и бегу дальше.

Сидят втроем на скамейке и задорно смеются. Ольга в своем репертуаре — передразнивает наших вождей.

«Если не укоротишь свой длинный язык, посадят».

Ясно, кого она передразнивает.

У Ольги деревянная нога. Ее парня убили в тюрьме, сразу после начала войны, с тех пор она никак не придет в себя. Она прекрасна в своей печали, а еще прекраснее в радости. И откуда у нее только силы берутся?

«Замуж выходишь?» — хором спрашивают они.

«Выхожу. В военной форме».

«С ума сошла?»

Пересказываю только что пережитую сцену.

«Девочки, пора кое-что предпринять», — говорит Мара решительно.

«Да, пора», — подхватывает и Анчка.

Через три дня мы с Анчкой поздно ночью возвращаемся в замок. Милан, который дежурит сегодня, вручает каждой по свертку. С нашими именами.

«Откуда это?» — спрашиваю его.

«Понятия не имею. Приехал шофер на военной машине, привез и велел вручить вам в собственные руки. Эти женщины знают, в чем дело», — сказал — и уехал, не попрощавшись.

Разворачиваем пакеты. В каждом по большому отрезу серой материи, а еще красной. Красный отрез больше.

Милан смотрит на нас с любопытством.

«Знаете, откуда?»

Мы начинаем смеяться.

«Спокойной ночи, Милан. Победа за нами», — шепчет ему Анчка.

Этой ночью жесткий пол, на котором мы спим, стал периной.

«Думаешь, нам и матрасы пришлют?»

«Уверена. Но их должны дать всем. Иначе здесь, в замке, начнется заварушка. Я думаю, что люди потихоньку закипают. У всех накопилось. Нельзя без конца нас подхлестывать, извини, патриотизмом, социализмом и светлым будущим. Ведь живем-то мы сейчас. Разве в партизанах было недостаточно самопожертвования?»

«Ты знаешь кого-нибудь, кто нам сошьет платья?»

«Моя мама».

Это сидение за столом, и правда, мучительно. Никто ни на кого уже не смотрит. Не знаю, неужели мать действительно себе воображала, что я останусь здесь, в деревне, женюсь на какой-нибудь односельчанке, за которой, может быть, дают в приданое большой надел земли. И еще скотину какую-нибудь.

«Ты уверен, что она будет способна родить тебе сына?» — допытывалась мать, когда мы остались наедине.