Маруша Кресе - Страшно ли мне?

«Вы куда это?» — заулыбался он.

Я хотела убежать в лес, но дядин работник быстро меня поймал.

«Глупо. Все равно далеко не уйдешь».

Потом мы три дня провели в доме дяди Якоба. За нами пришел отец. Пообещал, что последствий не будет. Это дядя Якоб с него взял такое обещание. Но дома нас все равно выпороли. Розгами. У меня до сих пор шрам. Мама плакала, а потом потихоньку пришла пожелать нам спокойной ночи.

«Мой Станко», — провожу рукой по его голове.

Они медленно спускаются с холма, друг за другом. Мама, отец, маленький Цирил, Ноже, Лойзе, Драго, все еще в пилотке-титовке и с винтовкой.

«Война же кончилась», — говорю ему.

«Мы всегда должны быть начеку».

Смотрю на него. Ему двенадцать лет. За плечами четыре года в партизанах, и поэтому ему разрешили, в его двенадцать лет, участвовать в выборах. В газете даже была его фотография. Кудрявый парнишка в титовке перед урной для голосования. Самый юный избиратель в Словении, который сейчас всеми способами добивается, чтобы его направили в мореходную школу. Драго такой, у него точно получится. Он хочет на море. На море. Он вообще море когда-нибудь видел? Что общего у нашей семьи с морем? Эта постоянная тоска по морю.

Все друг друга перебивают.

«А Франц? Где Франц?»

«Все время на процессах над белогвардейцами. Говорит, что не может больше этого выносить. Похудел еще больше, чем в партизанах. Я за него переживаю. А он только отмахивается. Не знаю, в кого он такой терпеливый».

Она не знает, от кого Франц унаследовал терпение.

«И, правда, от кого», — улыбаюсь я маме.

Мама. Ее спокойное лицо. В ней столько покоя. Как будто не знает никаких забот. Она расстилает на траве скатерть и выкладывает угощение. Жареная курица и свежий хлеб.

«Откуда у тебя все это?»

«Соседским дочкам связала платья и за это получила курицу. А Цирил три дня помогал мельнику и принес домой мешок муки. Мельничиха тайком от мужа дала ему дрожжи. Вместе с приветами тебе. Надеется, что помнишь, как она всегда хорошо к тебе относилась».

Теперь-то я понимаю, почему Мария в поезде повязала платок и надела очки. Мельничиха. Как-то мы с Марой пришли к ней и попросили муки, обещали, что заплатим, она нас выгнала.

«Цыганки, сгиньте с моих глаз».

Усмехаюсь. Всегда хорошо ко мне относилась. Для партизан у нее никогда ничего не было. Муки не было. Вообще ничего.

«Только что были белые и все забрали», — говорила она каждый раз.

«Неправда», — утверждали соседи.

Все равно. Мамин хлеб. Долго, долго все его ждали.

И смотрю на него. Ему, правда, не скучно. Сидя чуть в сторонке, наблюдает за нами. Цирил залез к нему на колени, нахлобучивает ему на голову пилотку Драго. Малыш разочарован — на дяде нет военной формы.

«Значит, ты не партизан», — говорит малыш.

Знал бы этот ребенок, что этот костюм был одолжен у шоферского друга, потому что форму, его единственную одежду, забрали в стирку.

Отец беспокойно пересаживается с места на место, раздраженно оглядывается. У него никогда не хватало терпения спокойно с нами посидеть и поговорить. Не представляю, почему он вообще захотел иметь детей.

«Пустая трата времени, эта ваша болтовня», — вечно он нам повторял.

«Вы поженитесь?» — вдруг он спрашивает со своей обычной резкостью.

Мы переглядываемся. Подхожу, беру его за руку. Мы оба молчим. Все замолкают. Не знаю, как надолго.

Работаем, пишем. Выезжаем на места. Мне дали машину с шофером, Тоне, потому что я без ноги. Мы с ним ездим по деревням Доленьской [14] Географическая область Словении, часть исторического региона Крайня. и убеждаем людей, что Народный фронт — единственная реальная сила, и если мы победим на выборах, то станем самыми настоящими словенцами. Сильными и счастливыми. Время от времени мы с шофером подкрепляемся вином. Тоне мне нравится. Он выжил в Дахау. Выпив как следует, он закатывает рукава и показывает вытатуированный на руке номер. Так он в глазах людей, которых мы посещаем, перестает быть шофером и становится героем. До войны он возил известного люблянского пекаря, который после Освобождения уехал из страны.

«Что с ним стало?» — то и дело задается Тоне вопросом.

«А с моим графом?» — вторю я.

Мы ездим повсюду и пытаемся узнать, что случилось с нашими хозяевами. Где они? Живы ли? Теперь на автомобиле ездим мы с Тоне.

Недавно я попросил его заехать за мной ночью и отвезти к зданию тюрьмы. Он ни о чем меня не спрашивал. Понял все без слов. Даже обнять его захотелось. В тюрьме я пачкой сигарет подкупил охрану, чтобы меня пустили к нему. К учителю, который тогда так старался устроить меня в школу. Я его всегда помнил. Неужели он предатель? Верится с трудом. Но говорят, это так. Слишком много свидетелей, говорят. Некоторых я знаю и скорее поверю, что это они сделали, а не он. Охота на ведьм началась. Здесь, в нашей стране. Кто это остановит?