Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

— Раздевайтесь же, — произнесла она спокойно.

— А сюда никто… не войдет? — спросил он, задыхаясь, и в голове его мелькнуло опасение, нет ли тут какой-то ловушки.

— А вы боитесь? — спросила она.

— О чем вы! Я беспокоюсь о вас.

— Вы теряете время, — заметила она спокойно.

Он озабоченно осмотрелся, наконец встал за дверью и быстро разоблачился. Он злился на себя, на мадемуазель Лолу, на ситуацию — странную, без соблюдения привычных правил. Он ведь много раз читал романы о большом мире, и там все происходило по-человечески, не при открытых дверях, а после беседы, с вином и напитками, пирожными… Почему же он, именно он должен выносить выходки этой скучающей девицы? Но хотя он и не чувствовал ни малейшего желания флиртовать в таких-то обстоятельствах, надлежало сыграть роль до конца: отступать нельзя.

Он стянул рубаху и по привычке пловца перекрестился, однако ему пришло в голову, что он невольно совершил святотатство, из-за чего трижды стукнул по спинке стула и, все еще колеблясь, вошел. Его смущало то, что пришлось показаться ей в одних носках. Лола же нахально на него посматривала.

«Ты, распущенная барышня», — подумал он почти с ненавистью и с улыбкой склонился над ней, шепча:

— Какая же ты красивая!..

Впрочем, она и правда была хороша в своей наготе и беспокоила его этой рассудочностью во взгляде, которым она все время следила за ним. Наверняка она отличалась изрядной чувственностью, вот только чувственность ее была странно холодной.

Когда все оказалось позади, а она лежала неподвижно с опущенными веками, он шепнул:

— Люблю тебя…

Она подняла веки, взглянула удивленно:

— Что-что?

— Люблю тебя, — повторил он без уверенности.

Тогда она взорвалась громким обидным смехом.

— И что в этом забавного? — оскорбился он.

— Ложь, — ответила она. — Ненужная ложь.

— Я говорю правду.

— Ах! — махнула она рукой.

— Ты недооцениваешь себя, дорогая, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал серьезно. — Ты чудесная.

— У вас хорошее настроение, — произнесла она холодно. — Уже шесть?

— Откуда мне знать? — сказал в раздражении он.

Она потянулась и взяла халат. Он с удовольствием обнял бы ее.

— Загляните в салон, — отозвалась она, обувая туфельки. — На камине часы.

— Я не стану в таком наряде ходить по комнатам! — возмутился он.

— Ах, простите. Впрочем… можете уже одеться.

Он хотел сказать: «Спасибо за разрешение», но прикусил язык, одевался молча. Как только он закончил, Лола подала голос:

— Уже четверть седьмого. Простите, что не могу дольше вас задерживать, но к шести я приказала приготовить ванну. Не люблю, когда вода холодная.

— Я готов, — улыбнулся он, с яростью затягивая галстук.

Она нажала кнопку звонка.

— Вы сумеете попасть в прихожую? — спросила она вежливо.

— О, наверняка. Прощайте.

— Только до свиданья. Я вам очень благодарна. Вы и правда очень милы. Я замечательно провела день.

Она протянула ему руку коротким движением, словно бы их ничто не связывало. Однако Малиновский задержал ее пальцы в своих.

— Лола! — произнес он с упреком.

— Что?

— Ты такая странная. Я совершенно не понимаю твоих поступков.

— Слуга идет, — предостерегла она. — Поговорим в другой раз.

— Когда?

— Я вам позвоню. До свиданья и спасибо.

Малиновский вернулся домой в ужасном настроении. Сразу же, как вошел, поссорился с Богной из-за какой-то мелочи. Знал, что неправ, но должен был дать выход своей ярости. То, что Богна тут же признала его правоту, рассердило его еще больше.

Он грубо рявкнул:

— Не выношу, когда ко мне ластятся.

И заметил, как она побледнела. Он поступил с ней по-хамски и тут же пожалел добрую Богну, но, поскольку испытывал из-за нее вину, неудовольствие его только возросло.

— У меня сегодня вечером конференция, — заявил он сердито. — После ужина ухожу.

Это была неправда, и теперь он раздумывал, куда бы пойти, раз уже пообещал. Целый вечер он просидел в своей комнате и от скуки принялся решать ребусы из всех старых номеров еженедельника, посвященного кино.

Ужинали они в молчании. Богна, правда, несколько раз пыталась завязать разговор, однако он отвечал односложно. Собственно, злость прошла, но он хотел держать марку. Кроме того, он раздумывал о женщинах вообще, о Лоле и Богне в частности. Сам себе он признавался, что не знает женщин. Он их избегал, в их обществе чувствовал себя скованно. Его личный опыт ограничивался несколькими интрижками и короткими романами с горничными и швеями. Из рассказов и по собственным наблюдениям он знал, что женщины стоят, должны стоить массу денег, и это его отпугивало. Даже позже, когда он уже неплохо зарабатывал и имел сбережения, романов не искал. Отношения со скромной, лишенной элегантности девушкой не дали бы ему удовлетворения. В его воображении женщины были только частью роскошной, прекрасной жизни, в которой есть гонки, клубы, охота, кабаки, поездки за границу, разговоры о марках вин и машин, о породах собак и лошадей, о пикантных будуарных подробностях — а особенно о скандальчиках с актрисами. Обычно презрительное выражение «золотая молодежь» или «гуляки» имело для него особое очарование. К тому же он не верил, что презрительный тон тут является искренним. Например, Борович, небрежно вспоминая своего кузена Денхоффа как пьяницу и дармоеда, наверняка ему завидовал. А Денхофф как раз вел такую шикарную великосветскую жизнь: одевался за границей, имел прекрасную квартиру-студию, ежедневно бывал в ресторанах, на премьерах сидел только в первом ряду, со всей аристократией был на «ты», показывался в обществе с самыми красивыми актрисами, а когда вынимал золотой портсигар или покрытый гербами кошелек, жест у него получался совершенно барский.