Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

— Бедняжка, — рассмеялась Богна. — Так-то тебя обидели.

— Все эти конкурсы — обычное надувательство. Протекция, закулисные интриги.

— И мой любимый Эв не стал звездой, не заработал миллионов, не женился на великой княжне, а оказался обречен на меня.

— Карьера не волк — в лес не убежит. — Настроение его улучшилось. — А вот такой жены я и между княгинями не нашел бы.

— Мой ты любимый! Значит, не жалеешь?

— Да пусть им! Не жалею. Тем более что, видишь же, актер — это всегда как-то несерьезно. Приходится кривляться для развлечения толпы, а едва постареет, вышвыривают его — и конец.

— Как ты забавно говоришь «вышвыривают»! Это что значит, выставляют на улицу? — спросила она простодушно. — В этом киножаргоне есть необычайно яркие обороты.

Он откашлялся и кивнул:

— Именно. К тому же эта среда мне не соответствовала бы. Там все дутое.

— Какое?

— Дутое, хм… то есть искусственное на этом… на киножаргоне. Я же скорее вижу свою карьеру в солидной индустрии… Например, в промышленности. — Он прошелся по комнате и добавил: — Никогда нельзя знать, не является ли счастьем то, что ты сейчас полагаешь неудачей.

При этом он наклонился и трижды постучал по столику. Он был суеверен, словно летчик, и, хотя это немного смешило Богну, она не подавала виду. Суеверия она относила туда же, куда и общественное мнение, политические и религиозные взгляды, проблемы вкуса — то есть все, что требовало самого серьезного примирения с реальностью. Она согласна была с Мишенькой Урусовым, который перед всеми принимался защищать суеверия, ибо усматривал в них безошибочный знак присутствия в человеческой душе чувства сверхъестественного.

— Это как признак благородного металла в руде, из которой однажды вытопят золото глубокой веры, — говорил он убежденно. — Я предпочту это опасности логического восприятия жизни. — И дальше тем же тоном приводил пример: — Мой фельдшер, который присматривает за моей несчастной ногой, светлая ей память, весьма верит в пророческие свойства своих снов. Этот его предрассудок уже доставил массу неудобств невинным людям: мол, кого только он ни увидит во сне, тот неизбежно умирает через несколько дней. Потому я лично, в меру моих сил, стараюсь сниться ему как можно реже.

Милый Урусов, который ничего не знал о браке Богны, поскольку развлекался на съезде российских эмигрантов в Праге, оказался и первым, кто нарушил уединение молодой семьи. Много извинялся, раскланивался, желал всяческих благ и обещал, что немедленно уйдет, но в результате остался на ужин и сидел до часу ночи.

Впрочем, оба они были ему рады. Богна — поскольку ощущала к нему настоящую симпатию, Эварист же, как она заметила, имел небольшой пунктик насчет аристократии. Она считала это мелким и почти незаметным изъяном, который тем более не мог удивлять в Эваристе, поскольку он, происходя из довольно скромной среды, обладал куда более широкими жизненными устремлениями, и было естественно, что он хотел повысить уровень своих отношений с окружающими.

Впрочем, если говорить об Урусове, то этим человеком невозможно было не восхищаться. Высокая культура его ума и чувств, спокойствие, с которым он сносил свои бедность и увечье, наконец, почти женственная красота и свежесть реакций, не затертых трагическими событиями, представляли собой целостность настолько привлекательную, что Мишеньку буквально разрывали на части многочисленные знакомые. Близость его с Богной происходила из факта, что некогда он был в Пажеском корпусе с ее дядей Мацеем Бжостовским, кроме того, вот уже долгие годы он дружил с семьей Боровичей, с которыми находился в родстве через бабку из рода Довмунтов.

Богна очень ценила мнение Мишутки, и теперь, воспользовавшись тем, что Эварист вышел, спросила его напрямую:

— Нравится он тебе?

— О, несомненно, — кивнул он. — Впрочем, я его знал и раньше. Если не ошибаюсь, это точная копия того, что ты искала.

— Отчего же не оригинал? — рассмеялась она.

— Потому что видишь ли… как бы это сказать…

— Прямо! — поощрила она.

— Ясное дело. Так вот, оригиналу такого типа исполнилось бы уже лет сто. Вероятно, он должен был оказаться из видных людей времен Второй империи [12] Вторая империя — период бонапартистской диктатуры в истории Франции с 1852 по 1870 годы, эпоха нуворишей. ( Примеч. ред. ) . Знаешь, я не консерватор, и, если бы увидел в те поры где-то в Булонском лесу карету оного оригинала, покрытую слишком свежим лаком, с лакеями в слишком новых ливреях, я бы не только не возмутился, но и приветственно приподнял бы шляпу в ответ на кивок нового господина, в крови которого кровяных телец больше, чем ртути, и чья витальная энергия вот-вот подчинит Париж, Францию, Землю и несколько ближайших планет.