Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

Обычно они проводили время на Висле, обедали дома, после чего Эварист ложился на часок отдохнуть. Богна же принималась за перевод «Истории общественного законодательства» де Мартина на польский язык. Время от времени она получала подобные заказы от научных издательств, и, хотя деньги это приносило небольшие, она с радостью занималась такой работой, поскольку ее нравилось искать для точных и выразительных фраз французской книги соответствия в родном языке.

Около шести Эв поднимался и вполглаза читал то, что она успевала написать.

— Ты прекрасно знаешь французский, — сказал он однажды. — А я хоть и имел в гимназии четверку, сегодня ничего уже не помню. Вместо того чтобы делать переводы, лучше бы помогла мне вспомнить этот язык.

— Любимый, я буду только рада.

— Я мог бы проводить переговоры. Особенно сейчас, на должности вице-директора, ну а потом… Проклятие, полагаю, моя карьера на этом не остановится!.. Чужие языки всегда могут пригодиться.

— Естественно, — подхватила она. — Я знаю их пять и верю, что стоит тебе только захотеть… Я так рада! Правда, Эв, мне будет безумно приятно!

— Целых пять? — удивился он. — Погоди: французский, немецкий, английский…

— Русский и итальянский, — дополнила она.

— Проклятие! Ты мне ничего об этом не говорила.

— Ну, ты не спрашивал, да и что тут странного. Дора знает девять.

Эварист прищелкнул пальцами.

— И зачем это женщинам! Столько языков… хм… Это ведь целое состояние! Один философ сказал даже, что, сколько знаешь языков, настолько ты и человек, или нечто вроде того. Я, видишь ли, никогда не имел времени научиться этому. По-твоему, сколько месяцев нужно, чтобы заговорить, как парижанин?…

— Сразу и не скажешь…

— Ну примерно?

— Сперва ты должен что-нибудь прочесть. Вот, например, возьми отсюда.

Эварист взял книгу, смотрел на нее минутку, поморщился и спросил:

— А чего-нибудь полегче у тебя нет?

— Сейчас поищу в беллетристике, — вскочила она.

— А у тебя сколько ушло времени на каждый язык?

— Сразу и не скажешь… — повторила она.

Богна нашла в библиотеке какой-то французский роман, а в нем — вступление попроще и подала Эваристу. Он принялся читать, сильно запинаясь, что следовало приписать смущению, которое он преодолевал с видимым усилием, — к тому же читал он с ужасным акцентом. Хуже всего были те звуки, которых нет в польском; плохо дело оказалось и с окончаниями. Зато «r», которое в его польском звучало отчетливо, тут он зачем-то заменял хрипом, подражающим, видимо, парижскому произношению. Она попросила его перевести прочитанное вступление, но и тут выяснилось, что понимает он едва лишь несколько слов, путая глаголы с существительными.

Она задумалась, а он встал и принялся расхаживать по комнате, время от времени откашливаясь. Он явно стыдился и нервничал.

— Ну и как? — спросил Эварист. — Ниже всякой критики? Да?…

— Нужно поработать, — ответила она ласково.

— Это ни к чему не приведет, — закончил он с гримасой на лице.

— Но, любимый, всегда проще начать сначала, с грамматики и прописей.

— Прописи и грамматика?… К чему мне это? Жаль времени. Я только хочу научиться беседе. Свободно говорить. По крайней мере, как Борович, если не как ты.

— Стефан говорит лучше меня, но дело не в этом. Дело в том, что нельзя правильно говорить, не понимая духа языка, его морфологии, физиологии, механики. Я бы решительно советовала тебе начать сначала.

Он согласился. С этого момента последовали ежедневные уроки. Она видела его добрую волю и не могла отказать ему в усидчивости. Часто даже на свой послеобеденный сон он брал книги и читал их вслух. И все же уроки эти сделались для Богны истинным мучением. Каждое ее замечание, поправка раздражали его до такой степени, что он морщился, бросал на нее ненавидящие взгляды, отчаянно доказывал, что произнес так, а не иначе, что, по его мнению, это спорный вопрос и надо обратиться к авторитету. Порой, теряя терпение, он говорил снисходительным и ласковым тоном:

— Ну ладно, ладно, идем уже дальше.

И все же он делал успехи, выказывая похвальные желание и терпение. Потому-то Богна и могла выносить эти часы истинной пытки, во время которых часто едва сдерживала слезы. Если бы не понимание, что раздражение и ершистость Эвариста являются лишь выражением его недовольства самим собой, что он наверняка серьезно страдает, что это принижает его амбиции, — она не сумела бы тратить столько усилий. Сперва ее лишь пугали враждебные искры в его глазах, но она догадалась о его психическом состоянии, заметив, что он моментально прерывает урок, стоит Ендрусь войти в комнату. Он не хотел сказать это прямо, но все же стыдился занятий. И можно ли было обижаться на него за то, что он, пусть и по-детски, неправильно, однако так по-человечески понимал свое достоинство?