Тадеуш Доленга-Мостович - Мир госпожи Малиновской

Она приблизилась к Эваристу и провела ладонью по его волосам.

— Тут у нас удивительно уютно, правда, любимый?

— Тишина домашнего очага, — сказал он, принюхиваясь.

— Ты устал?

— Нет, но туфли тесноваты. — Он потянулся к ногам и ослабил шнуровку. — Где-то я прочел классную шутку. Слушай: тесная обувь — истинное несчастье, но и в том есть большое преимущество… Угадай, какое?…

— Не знаю.

— …при этом ты забываешь обо всех прочих проблемах.

Он начал смеяться, потирая руки. Богна изо всех сил постаралась засмеяться тоже, но выходило как-то плохо.

— Возьми комнатные тапочки, — сказала она.

— Что? Мне уже становиться эдаким записным супругом?… — запротестовал он шутя и, обняв ее, посадил себе на колени.

— Может, это окажется той проблемой, о которой ты забудешь благодаря туфлям? — прижалась она к нему.

— Ну нет, дорогая, напротив. Это настолько большое счастье, что я чувствую себя как… как корабль, который прибыл в порт. Именно. Подумай только, не много ли это? Я, недавно еще одиночка в съемной квартире, имею отличное жилье, жену, которой многие позавидовали бы, и довольно высокое положение. Чего же мне еще не хватает?

Она поцеловала его в лоб, но он чуть отодвинул голову и продолжил:

— Однако именно супругом я быть не хочу. Это так по-простецки, по-мещански. Нет, моя дорогая, ты не увидишь меня в тапочках или в халате. Тапочки затаптывают чувство… Правда?… Хорошо я сформулировал?… Мужчина и дома должен быть безукоризненным. Галантным по отношению к жене, рыцарственным, всегда к ее услугам, чтобы люди видели: он умеет быть джентльменом. Правда? Видишь, какие у меня взгляды насчет этого. Я не аристократ, но отчего бы мне не принять их обычаи, если те изящны и вообще комильфо. Жизнь необходимо улучшать по мере возможностей. Это же касается и жены. Сохранять все формы, чтобы не надоесть друг другу в совместной жизни. Не так ли, дорогая?…

Это позабавило Богну и растрогало. Сперва ей казалось, что Эварист всерьез провозглашает свои взгляды на супружество, но потом она поняла его намерение: он хотел научить ее, брался за ее воспитание, любимый мальчик, причем сделал это так простодушно, так вежливо.

— Да, мой единственный. — И она обняла его за шею.

Он крепко прижал ее к себе и после нескольких поцелуев спросил негромко:

— А может, нам отправиться на отдых?

— О!.. Ты такой… торжественный, — прошептала она.

— Ну, это ведь наша первая ночь.

— Да, дорогой…

— Не жалеешь?…

— Нет, нет… я люблю тебя, ты даже не понимаешь, Эв, как сильно я тебя люблю.

— И я тебя, дорогая.

— Ты мой единственный, мой парень…

Кровь пульсировала в ее венах, глаза затягивало словно туманом, воздух, который она перехватывала между поцелуями, был резким и дразнящим. Плохое настроение миновало, пришла ночь, колыхавшая ее, как море, на волнах наслаждения и погружавшая ее в пучины бессознательной усталости и бессилия. От вечерних печалей, от серых рефлексий, от всего дня с его надоедливым привкусом горьких размышлений не осталось и следа.

Утро было светлое, солнечное — распогодилось. На ветвях деревьев перед домом шел концерт воробьев, чье чириканье словно пронзало прозрачный воздух миллионами булавок, звучало так, будто кто-то бросал дробинки на серебряный поднос. Среди рдеющих красных и желтоватых листьев птицы выглядели, как густые гроздья ягод.

Издалека доносились веселые голоса детей, играющих в соседнем саду.

Богна потянулась и произнесла громко:

— Не нужно думать, не нужно исследовать и анализировать… Нужно жить. Жить и помнить о хорошем, забывать о плохом. В этом-то все искусство.

Она осторожно приоткрыла дверь и портьеру: в комнате Эвариста царил полумрак. Он спал, вжавшись в подушки, а из-под одеяла виднелось только его плечо в розовой полосатой пижаме и взъерошенные волосы.

Она на цыпочках вышла и аккуратно прикрыла за собой дверь.

— Уметь помнить и уметь забывать — вот и все искусство, — повторила она себе.

Так началась их жизнь: светлые, уютные утра, доверие к судьбе и надежде, дни, сереющие к вечеру, и ночи, которые учили забывать.

Они никого не принимали и не наносили визитов. Исключением был кузен Феликс, но и тот скоро уехал, раньше, чем намеревался, и то потому, что в ресторане отравился линем по-нельсонски. Его пришлось даже доставить в больницу и выслушивать при этом злые слова в адрес «варшавян» и их кулинарного мастерства. Отправив Феликса на вокзал, они остались в одиночестве.