Жан в этой игре не участвовал. Разумеется, он читал все, написанное мной, включая неопубликованные рукописи. С ним у меня одна проблема: ему нравится все, что я пишу, даже если написано плохо. Он всегда любил шутить по поводу моей двойной жизни – реальной и воображаемой. Пару раз он даже предостерегал меня, призывая не путать одну и другую, потому что я рискую не справиться с этой гремучей смесью.
Вечером мы отправились ужинать в ту же блинную, куда я ходил в первый вечер. Хозяйка узнала меня и одарила дружеской улыбкой. Наверное, испытала облегчение, увидев, что я не только жив-здоров, но еще и успел завести компанию.
Дома Люс сообщила нам, что поет в хоре. Она привезла с собой диск с записями. Не желаем ли мы потратить две минуты, чтобы послушать? Конечно, мы желали.
– Там кантаты Баха, – пояснила она. – Одна знакомая записала во время концерта в Безансоне. Не обращайте внимания на посторонние шумы: там то стулья двигают, то кашляют…
Мы устроились в гостиной, и она вставила в проигрыватель диск. Мы ожидали услышать скромное любительское пение, но – вот сюрприз! – были поражены красотой слаженных женских и мужских голосов, мелодичных и мощных. « Erfreut euch, ihr Herzen!» – выводили хористы, что означает: «Возрадуйтесь, сердца!» О да, мы возрадовались, еще как! Мы возрадовались тому, что сидим вместе, в кои-то веки молча, и наслаждаемся волшебной музыкой, возвышающей душу. Аллилуйя!
– Хватит? – спросила Люс, когда мы прослушали две кантаты.
– Нет! – воскликнули мы в четыре голоса. – Оставь! Это великолепно!
Мы дослушали запись до конца – она длилась почти час. Мы встречались взглядами, воспаряли в эмпиреи и возвращались на землю. Иногда мы улыбались. Жан уснул в кресле, и мы тихо посмеялись – он спал с открытым ртом. Мара сидела в той же позе, что накануне. Теперь она была в джинсах и молочно-белом свитере.
Это был наш последний вечер.
Среди ночи я проснулся и пошел в туалет. Я старался производить как можно меньше шума, но, когда вышел из ванной, увидел в коридорчике неподвижно стоящую Мару. Она была в пижаме – бежевых шортах и майке в тон. Черные волосы рассыпались у нее по плечам. Она походила на воительницу, готовую защищать родовое гнездо. Ноги у нее были по-прежнему очень красивые, разве что над коленками появились чуть заметные складочки.
– Это ты ко мне стучал? – спросила она.
– Нет, я к тебе не стучал.
Она нахмурила брови:
– Странно. Я слышала, как кто-то три раза постучал ко мне в дверь.
– Клянусь тебе, это не я.
Я был в трусах и футболке. Она покосилась на меня с подозрительностью – похоже, решила, что я вру, и вру крайне неубедительно.
– Ладно, спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
Я с полсекунды изучал ее босые ноги на кафельной плитке, после чего медленно поднял глаза на ее взлохмаченную шевелюру, по пути скользнув взглядом по слегка выпирающему животу и груди, угадывающейся под тканью пижамы.
– Не желаешь посмотреть, как я устроилась? – явно забавляясь моим смущением, спросила она.
– Посмотреть, как ты устроилась? С удовольствием.
Я пошел за ней в ее спальню.
– Вот шкаф, – голосом экскурсовода сказала она.
Я с подчеркнутым вниманием уставился на шкаф.
– А это стол.
Я воззрился на указанный ею предмет мебели: вот чудеса, это действительно стол. И признался, что это открытие заставило меня о- стол -бенеть. Я был горд собой: даже Жан не сказал бы лучше.
– А это стул.
Не найдя слов возражения, я просто кивнул.
– А это, полагаю, окно?
– Именно, – согласилась она. – Тонко подмечено.
Мы немного помолчали.
– А это что такое? Видимо, ночник?
– Он самый. Я накрыла его полотенцем, потому что в нем слишком яркая лампочка.
– Ловко, ловко… А это? Случайно, не кровать?
– Да, Сильвер, это кровать. Но она слишком мягкая, и я сняла матрас. Вот он, на полу.
Мы снова помолчали. Потом я сделал к ней два шага, обнял ее, но не слишком крепко, и вдохнул аромат ее волос. Она положила ладони мне на спину, на лопатки, и мы на какое-то время замерли в этой позе. Я старался сполна насладиться своими ощущениями, в первую очередь обонятельными и осязательными, сконцентрироваться на них, оставаясь спокойным. Она прижалась ко мне грудью.
Я слегка отстранился и поцеловал ее в губы, в вертикальные складочки, делящие их пополам.
– Я не поцеловал тебя там, на пристани. Из-за ребят.
Она засмеялась.
– Ты не изменилась, – сказал я.
– Перестань, – сказала она, опустила голову мне на плечо и тоже меня поцеловала. И тут произошло событие, про которое я всегда думал, что оно принадлежит сфере воображаемого, чистой фантазии; я не сомневался, что умру, но этого никогда не случится, а именно: я, Сильвер Бенуа, мужского пола, нахожусь в спальне Мары Хинц, женского пола (и еще какого!); мы только что обменялись поцелуем; она нежно отстранилась от меня и… закрыла дверь. Она закрыла эту чертову дверь!
Читать дальше