Збигнев Домино - Польская Сибириада

— Найдешь себе другого. Не впервой, — бросила Гонорка. Броня чуть супом не поперхнулась.

В сообразительности Ирэне нельзя было отказать. Она посерьезнела, минуту помолчала, но глаз не опустила.

— А может быть, несмотря на все, вы меня слишком сурово судите? Я еще в эшелоне, когда в Сибирь нас везли, поклялась себе, что не дам своим детям умереть с голода. И что бы не случилось, а я в Польшу вернусь. Ну а поскольку ничего другого у меня нет, торгую тем, что некоторым пока во мне нравится. Не я одна… Я, по крайней мере, за русского замуж не вышла, как та пани подружка.

— Сильвия, что ли?

— Она. Здесь еще такие есть. А Сильвия ваша уже успела вдовой своего москаля стать.

— Значит Сильвия здесь, в Тайшете? А где она живет?

Ирэна знала только, где Сильвия работает, обещала найти ее и сказать, что люди из Червонного Яра стоят табором на тайшетском вокзале. Обещала еще найти им хорошего покупателя на платок и скатерть, а на прощание нашла где-то большую банку и наполнила ее густыми щами.

— Для детей! А вечером загляну к вам на минутку. Как бы там ни было, к своим человека тянет.

По пути на вокзал Гонорка перестала хмуриться.

— Знаешь, Бронка, думаю, я к этой Ирэне несправедлива была. Сама подумай, муж с сентября в плену, дети маленькие, она сама городская, вся такая ухоженная, ни к какой тяжелой работе не приученная, ну как ей было здесь выжить?

— Но шпионить за своими необязательно! — на этот раз Бронка была более решительной.

— Ясно, могла и не шпионить. Но кто знает, моя дорогая, как там на самом деле было с этим доносом? Не знаешь наших людей? Болтают иногда, что на ум взбредет. А может, у Ирэны болезнь такая? Бывают такие бабы, которые без мужика не могут.

Мужчины вернулись из города с грустными лицами. О польском представительстве никто в Тайшете не слышал. А в военкомате, когда узнали, что они поляки и по какому делу пришли, вообще не захотели с ними разговаривать. И только дежурный офицер, ни то информируя их, ни то упрекая, сказал:

— Не обивайте пороги, сапог жалко. С тех пор, как ваше знаменитое войско дезертировало в Иран, перестали нас поляки интересовать. Сами справимся, предатели нам не нужны.

Как в лицо плюнул. Но, по крайней мере, они убедились в одном:

— В Шиткино и здесь в военкомате говорят одно и то же: нет уже в России нашей армии, вывели ее куда-то в Иран.

— Но наше посольство, наверное, есть где-то? Надо туда ехать.

На всякий случай зашли еще к военному коменданту станции: эти всегда лучше других проинформированы — столько войск, транспортов, солдат через станцию проходит. В вокзальной комендатуре толпа. Коменданты военных составов ругаются из-за очередности отправки, кто-то требует провиант, командированные и раненые отпускники ставят здесь печати в своих документах, получают билеты. Сюда патрулирующие на станции военные доставляют подозрительных лиц, проверяют документы и предписания на выезд.

Долина с Шайной были единственными гражданскими в этой армейской громкоголосой толпе, может быть, этим они и обратили на себя внимание старшего по возрасту и званию военного. Офицер размахивал какими-то бумагами и материл идущего за ним следом молодого военного с рукой на перевязи.

— Дежурный, что за хреновы гражданские тут околачиваются? Вы кто такие?

— Поляки. Мы хотели насчет польской армии узнать.

— Вон отсюда! Немедленно, а то в милицию сдам. Хватит с меня поляков. В Иране свою армию ищите!

Когда они вышли из комендатуры, их догнал пожилой солдат, забинтованный, в гипсовом воротнике.

— Подождите минутку. Я вас в комендатуре видел, слышал, как комендант на вас орал. Закурить найдется?

Шайна подал ему кисет с махоркой. Солдат скрутил цигарку, затянулся дымом.

— Спасибо, брат, без махорки хуже, чем без бабы… Видел я эту вашу польскую армию. Не знаю, есть ли она там сейчас, но весной стояла в Ташкенте. Далеко это отсюда, в Узбекистане. Мундиры у них странные были, не наши, на шапках вместо звезды птица какая-то…

— Орел!

— Может, и орел, — охотно согласился солдат. Я в госпитале с вашими лежал. Они там остались, а меня в Красноярск привезли. Отпуск дали, на поправку. Домой я еду, в Ангарск.

Ирэна Пуц сдержала слово и вечером привела на станцию Сильвию.

— Вы уехали из Калючего, а я сидела и не знала, что мне делать. Ждала, может Пашка как-то отзовется. И дождалась. Однажды пришел дедушка Федосей и сказал, что Пашка велел мне ехать в Тайшет. «Так что, его из тюрьмы выпустили?» Но дед Федосей знал только одно, что ему надо меня с доверенным возницей отправить в Тайшет, а там мной займутся. Так и было. Оказалось, что у Пашки в Тайшете живет старая тетка. Я у нее вначале остановилась. Тетка знала о Пашке больше, она сказала, что он в ГУЛАГе и мне надо туда пойти с ребенком, на свидание с ним. Дала мне бумажку с адресом и фамилией, на кого надо сослаться. Так я увидела своего Пашку, а он впервые увидел сына… Да как там свиделись — охранник, решетки, я все время ревела, Пашка меня утешал. Просил еще немного потерпеть, он надеется, что скоро выйдет. Прошла неделя, дверь открылась, входит Пашка! «Амнистия! Условно меня освободили. На вас, поляков, теперь тоже по-другому смотрят, союзники мы, можем теперь официально расписаться». И спрашивает, не передумала ли я. «Это же твой сын, он должен фамилию отца носить!» Зарегистрировались мы в загсе. А вскоре Пашка получил повестку на фронт! Вот и все мое замужество. А весной пришла «похоронка»… Убили, убили моего Пашку на проклятой войне. Мама была со мной, все время меня попрекала, что из-за меня она знакомых из Червонного Яра потеряла. А через несколько месяцев умерла. Некому было даже помочь мне похоронить ее. И если бы не Ирэна Пуц, не знаю, как бы я со всем этим справилась. А тут еще Пашкина тетка меня с квартиры выгнала. Ирэна мне помогла. Умоляю вас, люди добрые, не оставляйте меня тут одну. Куда вы, туда и я. Если я здесь одна останусь, никогда в Польшу не попаду!