Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

Прежде чем позволить себе сочувствие к подчиненной, Конкретов А. Б. потребовал у Валентины номер телефона предполагаемой службы Талышевой и тут же оперативно выяснил, что все сказанное подтверждается ответственными людьми. Проверив, распек Валентину за смуту талышевской души, назвал экстремисткой, которая не учитывает реальных обстоятельств, и запретил делать какие-либо выводы, вкладывая в свои слова обиду человека, задетого намеком на бездушие.

Несмотря на это, Валентина уходила с убеждением, что досада приобщит кадровика к беде Талышевой.

Так и случилось: Талышеву восстановили. Чтобы вернуть ей трудовую форму — ведь она не способна была держать даже карандаш, только курила в закутках и глотала элениум сверх меры, отчего стала плохо видеть, — Талышеву снабдили полуоплаченной профсоюзной путевкой в дом отдыха и выпроводили в отпуск. У Инны Натановны хватило чутья распознать за внешней невозмутимостью Валентины душевный надрыв, и, предохранив себя от укоров совести: Талышева, мол, уже бродит по лесу и наслаждается свободой, — Инна Натановна решила утешить Валентину не только в сегодняшних, но и во всех грядущих утратах…

— Смокву с терновника не соберешь, — сказала она с педагогической интонацией, — не нужно заниматься бесполезным делом. — И добавила уже как натерпевшийся администратор: — Слишком мы гуманны. Наши учреждения давно превратились в пристанище «Не бей лежачих».

Валентина спросила: «А что такое смоква?» — хотя знала, что это инжир. Начальница никогда не вдумывалась в точный смысл слова, но решила не ставить под сомнение свою правоту каким-нибудь там приблизительным ответом.

— Смоква то, что родится смоквой! — сказала она твердо.

Инна Натановна могла бы оправдаться тем, что никогда не жила на Кавказе, поэтому не знает названий субтропических растений, и даже могла бы уличить Валентину в не очень широкой осведомленности относительно среднерусских деревьев вроде ирги, но Инна Натановна не желала низводить разговор до обычной женской перемолвки и сострадать Талышевой больше, чем Валентине.

Талышева в это время шла к лесу. Он подступал к ограде и разнозеленой устремленностью вверх уводил взгляд к небу, куда поднимался и голос далекой кукушки. От ее щедрости становилось свободней, и чем дольше она куковала, тем сильнее проникалась Талышева настроением природы, изживая накопленный внутренний гнет, мешавший быть заодно с лесом в его движении к теплу.

Исчезло и неприятное чувство, оставленное скоморошеским объявлением о психотерапевте. В курортной простоте нравов, легкости перемен, в самом соединении фамилий Пушкин — Бублюкин она уже не видела ничего обидного для памяти поэта.

У ограды, за частыми кустами бузины, одолеваемой бурьяном, Талышева заметила навес и подумала, что это сторожевая постройка, — ветки мешали увидеть привязанную медведицу и прочесть надпись на табличке: «Медведица Чукча. Привезена медвежонком с Чукотки студентами-геологами. Подарена дому отдыха в знак благодарности».

Увидя, наконец, зверя, Талышева оторопела. Даже на цепи медведица выглядела небезопасно и не вызывала сострадания. Столб, вокруг которого она ходила, тоже не показался Талышевой достаточно надежным.

Уловив человеческую настороженность, медведица зарычала. Неокрепшее чувство свободы исчезло в Талышевой. Она пробормотала несколько искательных слов и попятилась, смущенная неожиданно возникшей зависимостью.

Когда в столовой во время ужина мятый старик культурник объявил, что он просит тех, которые все из себя отдыхающие, принять участие в аттракционе с ручной медведицей Чукчей на фоне незагрязненной окружающей среды и приобщиться к миру дикой природы, Талышева забыла о своем страхе и пожалела пленную медведицу.

Сосед Талышевой по столу вяло усмехнулся на слова старика и принялся объяснять, что дед каждый вечер устраивает «систему йогов» возле медведицы, поэтому, чем шалеть в кино или у телевизора, лучше развлечься проверенным способом. Сосед помянул и лекцию психотерапевта, из которой даже записал одну мудреную фразу, и теперь при случае может кое-кому пустить пыль в глаза. Вынув из кармана скомканную бумажку, он, подмигнув, прочел: «Женщину следует любить не только за колорит души и тела, но и за выдающиеся интимные способности». Сосед добавил несколько игриво-туманных слов, назвал Талышеву «дамой со знаком качества», что после обильного ужина предполагало признательную подвластность, которая закрепляет любого мужчину в роли кавалера.