Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

— «Есть вещи, которые не прощаются никогда». Так, по крайней мере, считал Талейран…

Теперь, глядя на машину, Светлана почувствовала себя никому не нужной и какой-то нелепой. Как бы со стороны она оценивала себя и думала, что самосохранение возможно лишь в примирении одушевленного и неодушевленного. Тем спасительнее становилась мысль о владельце машины. Ведь он был так явно и так удобнонесчастен, что можно было сочувствовать, не боясь разочарований.

И вдруг ночью кто-то сорвал с машины решетку радиатора. Черная дыра между фарами вела к тусклым металлическим внутренностям, словно ход в распечатанный тайник. А потом машину начали, что называется, раздевать. Из ночи в ночь она лишалась какой-нибудь части и, зияя дырами, оседала, никла к асфальту.

Возвращаясь домой, Светлана Алексеевна иногда перехватывала вороватые взгляды, шарящие по серому капоту. Она сдерживала себя, старалась не думать об этих людях, но все равно почему-то думала.

А стражи порядка, по своему обыкновению, бубнили:

— Какие там меры, гражданка, если вы не знаете ни фамилии владельца, ни номера машины?!

— А что же делать?..

— Ничего! Вот если в этой машине совершат правонарушение, тогда другое дело.

Светлана Алексеевна хотела обратиться к дворничихе, но подумала-подумала и отказалась. Зачем? В несчастье владельца она больше не сомневалась.

Обобранная, стояла машина, наводя на грустные мысли. На ложе с неподъемным мотором кто-то набросил кусок рваного толя. То был конец. «Бедный», — подумала Светлана.

Она обошла машину, словно катафалк, заглянула внутрь. Сама собой пришла мысль о цветах. Не отдавая себе отчета, она подалась в цветочный магазин. Там, в полумраке, стояли только гортензии в горшках, распространяющие запах теплицы. Светлана собралась было к выходу, как вынесли цилиндрическую вазу, как будто обрубленную по росту гвоздик. Она выхватила букетик и, едва замечая встречных, пошла к дому. Она хотела положить цветы, не сомневаясь в том, что человеческая жизнь, пусть неведомая, чужая, достойна памяти и чувства утраты. Подойдя к машине, расправила гвоздики.

Накрапывал дождь. Цветы белым пятном отразились на мокром теле, и вдруг… кто-то тронул ее за плечо. Светлана вздрогнула.

Перед ней стояла дворничиха.

Любопытство на ее лице мешалось с интересом к людской оборотливости, к умению даже маленькую сумочку приспособить для своих целей. Чем озабоченней искал взгляд дворничихи недостающий мелкий предмет на машине, тем сильнее нарастал в Светлане протест униженного подозрением человека. Однако ни одного толкового разубеждения не находилось, а, как нарочно, думалось, что слишком тепло одета, что от сырых деревьев пахнет корой и стволы черны…

— Уж и брать нечего, — сказала Светлана образумляюще.

— По мне, милка, так пусть унесут с потрохами. Не жалко! — великодушно отпустила дворничиха людские грехи и дала скидку на остаточные явления совести: — Чего жалеть-то? Легко пришло, легко и ушло!

— Но, согласитесь, история ужасная. И грустная, если хотите…

— Всех, милка, не пожалеешь! А ты мне вот что скажи. Не твой ли сосед повадился бросать огрызки в форточку? Ну что за бесстыжий народ! С вечера уберу, а утром опять — осколки, огрызки, дрянь-передрянь… Да что он не спит, черт его не берет?! Весь двор стружками завозил. И в лифте пятно от канистры. Ишь, с зимы не угомонится никак. Денег, видно, куры не клюют. Под дуб, под ясень отделывает квартиру. Не кооператор он, нет?

— Кто?

— Да сосед твой, милка! Что въехал на крещение. Дверь-то новую видала?.. Небось четвертак заплатил.

— Какое мне дело до всяких дверей!..

— По нынешним временам, милка, такие двери одни бакалейщики ставят. Семья-то у него которая по счету, не знаешь?

— Нет у него никого.

— Ты мне, милка, мозги-то не пудри. Сама видала его с черненькой такой… малявкой… Да и мужики-то нынче. До чего дело дошло! Люстру повесить некому. Пришлось самой присобачивать. Или алкаш, или соплезвон, без няньки ни шаг… А стоящий народ… Так ведь тоже, милка, не заступники. Все нынче не то. Что профессор, что наш брат — работяга. Не горюй, милка! Пойди-ка лучше цветочки в водичку поставь.

— А все равно жалко. Этот человек как раз хороший был.

— Может, и был, да вот беда, милка, сплыл.

— Разве можно винить человека в смерти?

Упрек заставил дворничиху тяжело и долго соображать. Она нахмурилась, дивясь своей бестолковости, отчего в лице совсем потерялся смысл. Обе стояли друг перед другом, не зная, что и подумать.