Валерия Шубина - Мода на короля Умберто

— Раз человек интересуется, ради бога, — говорил он обстоятельно и внятно, но его голос доносился из другого мира, не того, где все распределено и распродано, где скорбь зависит от пышности похорон, а свобода — от официального разрешения, где все проходит и опять повторяется. — Пусть работает в свое удовольствие. Я сказал Нине Федоровне: запишите и отпустите. Под мою ответственность… это самое…

Я слушала, наклонив голову, понимая, что рядом — никого и что мне выпало уберечь память о Будковском. (Боюсь, я нашла занятие до конца жизни!)

Безмятежный простор покоился передо мной. Где-то там, за скученными деревьями, — с высоты они казались зеленой отарой, замершей на спуске, — ехал директор. О чем он думал?

Предсмертную записку нашли на груди при осмотре тела. Уездный врач подал конвертик Андрею Ивановичу Паламарчуку и, приподнявшись, отошел в сторону.

«ТЯЖЕЛО УМИРАТЬ, НЕ БУДУЧИ УДОВЛЕТВОРЕННЫМ В ЖИЗНИ, БЕЗ СОЗНАНИЯ, ЧТО ВЫПОЛНИШЬ ЧЕСТНО СВОЙ ДОЛГ ПЕРЕД ОБЩЕСТВОМ. ДАЛЬНЕЙШЕЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ БЕСЦЕЛЬНО И ВЕДЕТ К НОВЫМ СТРАДАНИЯМ. ПРОЩАЙТЕ».

Николай Будковский сложил секретку и запечатал ее за два дня до праздника. Слабое оживление заметили в нем товарищи. Позже они скажут помощнику пристава, что в последнее время Будковский повеселел. Накануне праздника он даже признался, что ему приснился чистый снег, и кто-то заметил: «Будковский, тебе даже во сне холодно». Говорили о гирляндах, о распоряжении директора декорировать автомобиль. И, ложась спать, попросили Будковского, встававшего первым, разбудить их пораньше.

Запах глицинии остановил меня на последнем участке подъема. Он плыл и плыл от террасы моего дома, окутанной дымчато-сиреневым цветом. В нем было дыхание давнего апрельского утра и тишина праздника, разбитого пулей. И по мере того как я приближалась, запах делался сильнее и горше. Но вот ветер изменил направление. И опять неуловимый, бесследный, как облик Будковского, который не суждено увидеть даже на фотографии, как его последний взгляд, обращенный к сиреневым гроздьям, он поплыл где-то стороной.

В холле ко мне устремилась дежурная.

— Вы из архива? — спросила она, и законный интерес к истории обозначился на ее лице.

— Почти…

— Вы про Молотова ищете документы?

После нескончаемых споров в Москве, после горячего разномыслия, которое конъюнктурные пророки назвали «русской Вандеей», услышать осточертевшее имя здесь! О господи! А Будковский? Но я не рассердилась. Ботанический сад, учрежденный французом дюком де Ришелье и обрусевшим шведом Христианом Стевеном, в знак глубочайшей признательности к ним действительно носил имя министра иностранных дел Молотова.

Еще минута, и дежурная назовет второго ангела-хранителя Никитского сада — Лысенко, с которым его соединяли путы сельскохозяйственной академии. Пусть только специалисты решат: история это или бред жизни?

Однако дежурная хотела услышать что-то другое, я же продолжала читать самого польского из поляков. Лучше бы она поинтересовалась чем-нибудь любовным.

Но нет, она была несбиваемой.

— На всякий случай запомните, — сказала она. — Когда Молотова расстригли, памятник его возле купоросного бассейна подлежал ликвидации. Его заключили в клеть, и он стоял как арестованный. Потом на него натянули холстину, чтобы не смущать иностранных гостей. И так он простоял еще, пока не нашли технику. Это у вас, в столице, шито-крыто, по ночам, втихаря, а у нас выносят при стечении народа…

Меня позабавило столь оригинальное осуждение столичной практики.

— А Лысенко? — спросила я, не дождавшись ее вопроса.

— Тут обошлось! Этого вроде не высекали.

Ее гневное чувство ограничивалось расправой над монументами. В этом было что-то обнадеживающее, как и в том, что идолы уходили в макулатуру.

— Никто не звонил? — спросила я, возвращая дежурную к будням.

Она кинулась в свою конторку и вынесла растрепанный телефонный справочник.

— Здесь все номера… И… еготоже.

Но я покачала головой, не готовая разыскивать и вызывать из мира чей-то голос.

Наверно, я удивила дежурную, потому что она продолжала стоять посреди террасы, одна возле плетеных кресел, с пухлым справочником в руках. На спине я чувствовала ее растерянный взгляд и оглянулась с лестницы. Синей полосой в ее ногах виднелось далекое море.