Тадеуш Конвицкий - Современный сонник

Потом он обратился к партизану, который, вероятно, выглядел солиднее остальных:

— Далеко отсюда до Солецкого бора, хозяин?

Партизан указал протезом на противоположный берег реки.

— Там начинается бор.

Брюнет расстегнул две золотые пуговки на пиджаке, плотно облегавшем его круглый животик, и сообщил:

— Этот господин — журналист с Запада.

Мы вежливо поклонились, седоватый путешественник тоже любезно кивнул головой.

— Его интересует ваша местность, — продолжал брюнет. — Он знает, что этот участок будет затоплен, и поэтому хочет написать о вас репортаж для заграничных газет.

Он сделал паузу, выжидательно глядя на нас. Граф Пац подтянул рубашку, расстегнутую у ворота.

— Очень приятно.

— Кто из вас хорошо знает Солецкий бор?

Мы неуверенно переглядывались.

— Нам нужен проводник.

Седоватый журналист быстро сказал что-то по-английски.

— Он говорит, — перевел брюнет, — что хорошо заплатит за услугу.

— Ромусь хорошо знает бор, он здешний, — заметил Пац.

Приезжие посмотрели на Ромуся, который с упорством разрисовывал ступней горячую колею, проложенную автомобилем. Он явно колебался, гордость боролась в нем с алчностью.

— А почему бы и нет? Я бор знаю, — сказал он наконец с подчеркнутым равнодушием.

— Ну, так пошли сразу. Жаль время терять, — решил брюнет и принялся старательно закрывать дверцы машины.

— Излишняя осторожность, — заметил Пац. — У нас никто машинами не интересуется. Она может и неделю простоять посреди дороги.

Брюнет поднял кверху круглую ладошку, в которой сверкали ключики.

— О-хо-хо. У меня свое мнение на этот счет. У нашего народца ум пытливый и очень много терпения. До последнего винтика сумеет разобрать машину. Пошли.

Они двинулись к реке. Впереди переводчик с золотыми пуговицами, потом западный журналист, а за ними шагал Ромусь в обычном для него состоянии сонного оцепенения, время от времени поплевывая по сторонам. Они подошли уже к спуску на луг, но тут переводчик вдруг остановился, словно что-то вспомнив.

— Ах да! Вы ничего не слышали о Гунядом?

Пушинки чертополоха плыли над нашими головами. За рекой заиграл кларнет.

— Гунядый — это такая кличка, — добавил переводчик. — Когда-то он тут командовал большим отрядом, управлял целым повятом. Теперь, кажется, он скрывается в здешних лесах.

Партизан стоял в нерешительности. Потом, однако, с небрежным видом двинулся в их сторону. Я тоже пошел следом за ним.

— Люди всякую чепуху мелют, знаете, как оно водится, — шутливо сказал он.

Мы все пошли к реке.

— У нас есть точные сведения, что он жив.

Партизан настороженно, искоса, поглядывал на них.

— Мы ничего такого не слышали. Неужели он выдержал бы столько лет жизни в полном одиночестве?

— Кто здесь играет на кларнете?

— Рабочие. Со строительства.

— Значит, о Гунядом в последнее время ничего не слышно?

— Мы, знаете, не здешние. Старые жители, может, что-то знают, — сказал граф. — А нас такие вещи не интересуют.

Брюнет что-то шепнул седому, но ответа не получил.

— Значит, в последние годы никому он не встречался?

— Если кто его и встретил, так после этого в живых не остался, — сказал Пац.

Брюнет с золотыми пуговками нахмурился.

— Вы говорили, будто ничего не слышали о Гунядом?

Граф в замешательстве поглядел на партизана.

— Люди болтают, что им не лень. Кто поверит в такие легенды?

Вскоре мы уже стояли на берегу Солы.

— Откуда этот дым? — спросил переводчик.

— Торф горит. Засуха.

— А как перебраться на ту сторону?

— В Подъельняках есть мост, — сказал Ромусь.

— Далеко?

— Отсюда километра три.

Брюнет беспомощно огляделся.

— Далеко. А река глубокая?

— Не очень. Обмелела. Мы переходим вброд.

Брюнет собрался переводить, но журналист махнул рукой, давая понять, что уловил смысл разговора, затем нагнулся и молча стал развязывать шнурки.

Оба сняли ботинки, закатали брюки и ступили в воду. Седовласый журналист неведомо почему поднял кверху фотоаппарат, словно опасаясь замочить его. Ромусь, как святой Христофор, вел их через Солу.

Рабочие на том берегу без всякого сочувствия наблюдали за этой переправой. Теперь там уже было довольно много палаток, стояли какие-то машины, покрытые брезентом, полевая дорога превратилась в широкий тракт.

Ромусь вместе с приезжими выбрался на берег, и они медленно стали подниматься по откосу желтоватой дубравы, пока наконец не скрылись с наших глаз.