Вильгельм Мах - Агнешка, дочь «Колумба»

— Не здесь и не чересчур. На твою ответственность.

И Семен кивнул головой в знак того, что понимает.

Но Агнешка не понимает и предпочитает об этом не думать. Не думать о нагромождении непривычных и непонятных ей событий. Ей надоело следить за бесконечным спором соседей, она пресыщена невеселыми открытиями и поэтому позволяет окончательно потерявшему терпение Стаху увести себя во двор, на свежий воздух. И она благодарна ему, что он ничем не интересуется и ни о чем не спрашивает. Так и должно быть. Ведь самое главное, что они наконец одни.

Агнешка ведет Стаха к укромному заливчику, открытому ею сегодня утром. Та же плоскодонка колышется на низкой прибрежной волне — наверно, это лодка Кондеры. Красное солнце на безоблачном небе скатывается к западу. Очень тепло. Если б стрелки часов не показывали, что время еще непозднее, да не пурпур и золото по-осеннему редких листьев на деревьях, никто б не сомневался, что на дворе август.

Агнешка расстилает на песке сдернутый с шеи платок и ложится, вздохнув с глубоким облегчением. Закинув руки за голову, она пристально глядит в спокойную синеву неба. На какую-то долю секунды ее обдает холодом тень Стаха, а вот и он сам садится рядом, больше не закрывая солнца, склоняется над ней, заполняя небо своим нежным детским лицом, прямой линией плеч, еще золотистой от загара грудью, покрытой пушком, всей своей мальчишеской стройной фигурой. Тот торс был темнее, он был темный, как медь, и тускло поблескивал, как медь. А это мой Стах. Я думала о нем: он мой. Агнешка всматривается в него, словно видит впервые. Его и его обнаженное тело. А ведь они много раз ходили вместе в походы, вместе были у моря. Не сделав никаких признаний, они привыкли думать о том, что любят друг друга. А признания и любовь откладывали со дня на день в ожидании, что любовь проснется и заявит о себе сама. Это другие, ничего не зная, могли называть их женихом и невестой. Он очень нравился ей. После маленького Кшися он был единственным человеком, вызывавшим в ней теплые чувства. Она любила его нежность. К счастью, он не был похож на своих коллег, молодых врачей, нарочито циничных, самонадеянных, хвастливых. Да, она любила его нежность. Они всегда умели смотреть друг другу в глаза прямо, с теплой улыбкой. Разве трепетала она когда-нибудь от его поцелуя — например, неожиданного и случайного, например, в шею? Почему сегодня она впервые по-иному видит его наготу? Видит обособленной, вне всего того, что составляет образ ее Стаха. А тот тускло поблескивающий торс? Но ей приятна близость Стаха и его рука у нее на груди, и приятно, когда он — вот так, как сейчас, — нагибается и его губы растут у нее в глазах и приближаются, приближаются, пока она сама не отворачивает головы, лишь уголком рта ощутив тепло поцелуя.

— Ты не хочешь меня поцеловать, Агна?

— Неправда. Хочу. Вот увидишь.

— Ты сегодня какая-то странная.

— Беги, Стах, в воду, пока солнце. Последняя возможность.

— А ты?

— Для меня слишком поздно. Я тебя подожду.

— Ну, как хочешь.

Чуть-чуть обидевшись, он разбегается, прыжками пересекает мель, поднимая фонтаны брызг, ныряет и, наверно, назло Агнешке на поверхности появляется очень нескоро. Потом поворачивает и плывет обратно. Солнце висит над самым горизонтом. Стах похож на терракотовую статуэтку, которую Агнешка видела когда-то в музее. Агнешка садится на борт лодки. Стах подползает к ней, хватает за щиколотки, потом берет на руки и несет на берег, на песок.

— Как же я вернусь такая мокрая? — беспокоится Агнешка.

— А зачем тебе возвращаться?

— Нужно.

Стах помолчал; хмуря брови, задумался над чем-то, что, видно, ему нелегко выразить словами.

— Послушай, Агна, — очень нежно, мягко начинает он. — Ты же пропадешь здесь, погибнешь.

— Я уже слышала это в Карви, и тоже на пляже. Стоит тебе раздеться, как у тебя появляется желание читать мораль — странная привычка.

— Тогда я не знал, как это выглядит. А теперь знаю, вижу.

— Только прошу тебя, не начинай все сначала.

— Не могу простить себе, что разрешил тебе вернуться одной, раньше меня. Ты ведь могла подождать со своим дурацким решением до моего приезда.

— Ты мог вернуться, я же тебе не запрещала.

— А профессор? — вспыхивает Стах. Агнешкино упрямство раздражает его. — Ты забыла, что он меня пригласил? По-твоему, мне следовало отказаться?

— Боже упаси! У него смазливая дочка.

— Агна!

Оба насупились и долго сидят молча.

— Агна, — уже мягче повторяет Стах, опуская голову к ней на колени. — Не упрямься. Здесь ты будешь одна против всех, против всего.