Легко понять чувства Марии Стюарт, когда она надевала на казнь лучший свой наряд: это был просто подвиг возведенного в абсолют тщеславия, желание очаровать, если возможно, самого палача. Можно понять любую красивую женщину, столь же храбрую, как она. Для нее ужасно выглядеть на эшафоте – еще хуже смерти. Она была исполнена решимости в полной мере использовать свои чары, пока ее жизнь не закончилась. Я думал об этой королеве, очаровательно улыбавшейся своим прекрасным ртом, когда покидал жену на несколько недолгих часов. Хоть она и была королевой и глубоко несчастной женщиной, она заслужила свою участь, ибо была предательницей – в этом нет никакого сомнения. И все же большинство людей, читающих о ней, ее жалеют, и я не могу понять почему. Вот ведь странно, как много сочувствия в мире достается предательницам!
Я не спеша прошел в одну из широких крытых галерей гостиницы, откуда мог видеть часть Пьяцца-дель-Пополо, закурил сигару и стал рассеянно смотреть на веселившуюся толпу. Продолжалось привычное фиглярство, присущее этому дню, и, похоже, оно ничуть не надоедало добродушным улыбчивым людям, которые так часто видели его прежде. Громкий хохот вызвали замечания торговца шарлатанскими снадобьями, который чрезвычайно многословно вещал что-то нескольким красочно разодетым девушкам и морякам. Я не разобрал его слов, но по донельзя неприличным жестам догадался, что он продавал «эликсир любви» – зелье, состоявшее, несомненно, из безобидной сахарной воды.
На ветру трепетали флаги, ревели трубы, гремели барабаны, импровизаторы бренчали на гитарах и мандолинах, чтобы привлечь к себе внимание, а когда им это не удавалось, весело и добродушно переругивались друг с другом. В воздухе витали перекрывавшие друг друга крики цветочниц и продавцов лимонада. То и дело из окон выливались потоки белых конфетти, будто пудрой обсыпая одежду прохожих. К ногам ясноглазых юных крестьянок щедро бросали букеты цветов, перевязанные разноцветными лентами. Крестьянки отбрасывали их или с удовольствием принимали с веселыми шутками или ироничным подтруниванием. Вертелись и плясали клоуны, лаяли собаки, звонили церковные колокола, и сквозь эту бурлящую веселящуюся толпу ползли жалкие скрюченные фигурки нищих, больных и оборванных, одетых в лохмотья, едва прикрывавшие их искалеченные руки и ноги, и выпрашивавших гроши.
Эти сцены смущали ум и поражали зрение, и я уже собирался отвернуться, поскольку это зрелище меня утомило, когда смолкнувший шум и внезапно замершая толпа заставили меня снова взглянуть на улицу. Я увидел причину этого моментального оцепенения: появилась похоронная процессия, двигавшаяся медленно и торжественно. Когда она пересекала площадь, тут и там обнажались головы, а женщины истово крестились. Процессия, словно черная призрачная змея, извивалась среди яркой разноцветной толпы – еще мгновение, и она скрылась из виду. Тягостное впечатление от ее появления вскоре рассеялось, веселящаяся толпа вернулась к веселым глупостям и безумству, визжа, смеясь и танцуя, как и прежде. Почему бы и нет?
Мертвых забывают быстро, никто не знал этого лучше меня! Лениво опершись о край балкона, я докурил сигару. Проблеск смерти посреди бурлящей жизни вызвал у меня некое удовлетворение. Довольно странно, но мысли мои обратились к давнишним способам пыток, в свое время вполне законным, которые, в конце концов, были не совсем уж несправедливыми применительно к отпетым негодяям. Например, железный гроб Лисса – хитроумно сконструированный ящик, в который клали крепко связанного преступника, а затем заставляли его смотреть, как тяжелая крышка медленно, по сантиметру опускается вниз, пока, наконец, своим огромным весом не раздавит в лепешку извивающегося внутри осужденного, который в течение долгих мучительных часов наблюдал приближение смерти. Вот мне бы сейчас такой гроб! Вздрогнув, я прервал полет своих мыслей. Нет-нет! Та, которую я жаждал наказать, была столь прекрасна, с такой нежной кожей, с такой очаровательной и грациозной фигурой, что, хоть в ней и обитала злодейская душа, должна была сохранить свою красоту. Я не собирался ее уничтожать и решил довольствоваться уже продуманным планом.
Я выбросил окурок сигары и прошел к себе в апартаменты. Позвав Винченцо, который со всем смирился и даже уже жаждал отправиться в Авеллино, я отдал ему последние распоряжения и вручил железную коробочку с замком, где, неведомо для него, лежали двенадцать тысяч франков банкнотами и золотом. Это было последнее доброе дело, которое я мог сделать: этой суммы вкупе с небольшим приданым Лиллы было достаточно, чтобы он стал в Авеллино преуспевающим садоводом. Еще он вез с собой запечатанное письмо к синьоре Монти, которое, как я ему сказал, следовало открыть только через неделю. В этом письме разъяснялось содержимое коробочки и излагались мои пожелания относительно него. В нем я также просил эту добрую женщину послать на виллу Романи за Ассунтой и ее бедным подопечным, парализованным стариком Джакомо, и обеспечить ему наиболее заботливый уход до самой его смерти, которой, как я знал, ждать оставалось недолго.
Читать дальше