Натали Азуле - Тит Беренику не любил

— Мои вкусы подвижны, как сама Земля. Сегодня читаю Малерба, завтра — Платона, послезавтра — Рабле, — говорит Лафонтен.

И заодно сообщает, что у него когда-то были жена и сын. Спокойно так, не опуская глаз:

— В другой жизни.

— Я думал, только у меня была другая жизнь.

— Да что вы, жизнь — это совсем не то, что думают.

Изречение Жану понравилось: такое простое, естественное, если не сказать невинное. В меру точное, в меру туманное, грубое, неопровержимое.

Тетушка шлет ему укоризненные письма. Он их читает по диагонали и засовывает куда-нибудь в угол. Она все сетует, что он молчит, ужасается слухам о его безбожии. И вот однажды утром его позвал кузен и объявил, что в ближайшее время ему предстоит переехать из Парижа в Юзес [38] В Юзесе, на юге Франции, жил дядя Расина, священник, надеявшийся вскоре передать племяннику один из своих церковных бенефициев, что дало бы Жану постоянный доход. Однако этот план не удался. .

— Когда же?

— Очень скоро.

Жан огорчился, но не подал вида — раз у него нет собственного состояния, он все равно не может противиться тому, как им распорядились. Но в тот же вечер он узнал о предстоящем бракосочетании короля. И воодушевился. Итак, пределы Франции расширятся. Жан решил: он напишет хвалебное стихотворение, в благородных традициях оды, наивысшего жанра лирической поэзии, изобразив королевскую особу в точке слияния обширнейших земель. «Надо, значит надо», — велел он себе.

Недели три он не переступал порога трактиров. Друзья его ищут, зазывают, но он всем отвечает, что работает. Они подтрунивают: мол, его одолело покаяние. Жан не пытается их разуверить, на деле же он хочет одного: покинуть Париж с гордо поднятой головой. Он ставит себе сроки, полагает каждый день сочинять не меньше двух десятков строк. Уже через неделю виден конец, но он все время возвращается к написанному, колдует над отдельными словами, правит и правит. «Не покаяние, а наоборот, — думает он, — для меня эта работа — как вино». Раньше, когда он писал, кровь в жилах замедляла ток, теперь — струится быстро, буйно, распаляет. Или, может, он просто еще не научился распознавать природу удовольствия, — чувства, которое сначала распирает сердце, а затем спускается вниз и растекается жаром по ходу симпатического нерва. Жан словно вновь увидел, как выговаривает это слово лихорадочно возбужденный Амон. В тот день он все твердил о потрясающем открытии какого-то англичанина, опубликовавшего труд о множественных связях между телом и разумом; это начало новой науки — неврологии, которая произведет переворот в медицине [39] Имеется в виду Томас Уиллис (1621–1675), английский ученый, автор термина «неврология», изменивший традиционное в то время представление о том, что причиной всех болезней является нарушение баланса в организме четырех жидкостей: флегмы, крови, черной и желтой желчи (гуморальная теория). . Лекарь объяснял Жану, как сплетаются нервы в человеческих телах, а тот представлял себе не только позвоночный ствол с многочисленными узлами и волокнами, но и мыслителей, поэтов, ученых всего мира, которые рисовали, ваяли, вскрывали эти тела, тоже пытаясь разгадать их тайны.

— А у англичан есть великие поэты? — ни с того ни с сего осмелился он тихонько спросить.

— Не могу вам сказать. Я читаю только тех англичан, которые пишут на латыни. Поэты же, должно быть, изъясняются на своем родном языке.

Амон был способен вникать в другого человека до тех пор, пока не возмутится его вера и не вытолкнет его прочь.

На двадцатый день Жан наконец решился показать свою оду сначала друзьям, а потом и кузену. Уверенный в своем таланте, он без страха вглядывался в их лица. Ему щедро аплодировали. А когда в Париж вернулся Франсуа, Жан с гордостью сказал ему, что ода будет напечатана.

— Ну, теперь тебе проложена дорожка!

Первый раз он говорит Жану «ты». Что кроется за этим: ревнивая снисходительность или бурная радость? Жан не торопится с выводами, широко улыбается Франсуа и приглашает отметить событие.

Благодаря оде Жана впервые коснулась слава. Ему двадцать один год. Отныне, просыпаясь по утрам, он наслаждается непривычным ощущением и даже самим словом «слава». Не открывая глаз, видит в туманной дали свое изваяние: то в виде бюста, то в виде статуи во весь рост, в длинной развевающейся мантии. Полусонное сознание дополняет образ криком чаек, кружащих над Сеной. Дни начинаются с того, что это видение все приближается, попирая безвестность. Наконец-то.