Леон Баттиста Альберти - Книги о семье

ДЖАННОЦЦО. Да, тебе хорошо должно быть известно, что я всегда почитал долгом отца семейства не только вести себя, как подобает мужчине, но и избегать сколько возможно женских занятий и поступков. Все домашние мелочи нужно предоставить женам, как я и сделал.

ЛИОНАРДО. Вы можете похвастаться тем, что ваша жена отличается перед другими своими добродетелями. Не знаю, может ли сравниться с ней другая женщина в ее деловитости и благоразумии при управлении домом.

ДЖАННОЦЦО. Это верно, благодаря своему уму и благонравию, но еще скорее, моим наставлениям она стала отличной матерью семейства.

ЛИОНАРДО. Значит, вы ее обучали?

ДЖАННОЦЦО. И очень многому.

ЛИОНАРДО. Как же вы при этом поступали?

ДЖАННОЦЦО. А вот как. Когда прошло несколько дней и моя жена свыклась с мыслью, что находится в чужом доме, вдали от матери и других близких, я взял ее за руку и провел по всему хозяйству. Я показал ей место для хранения зерна наверху и кладовую для вина и дров внизу. Я объяснил ей, где хранятся все запасы еды, и в общем в доме не осталось такой утвари, местонахождение и назначение которой не было бы известно моей супруге. Потом мы вернулись в мою комнату, и я, заперев дверь, достал ценные вещи, серебро, платья, гобелены, драгоценные камни, чтобы объяснить, где их место.

ЛИОНАРДО. То есть все эти драгоценности вы хранили у себя в комнате, взаперти, потому что, я полагаю, это было надежнее и безопаснее.

ДЖАННОЦЦО. Да нет, дорогой Лионардо, скорее для того, чтобы в любое время проверять их без свидетелей; будьте уверены, дети мои, что неразумно вести такой образ жизни, при котором всей семье известно о каждом нашем шаге, знайте, что проще оградить себя от немногих, чем от всех. То, о чем известно немногим, сберечь легче, и потерянное легче вернуть себе, если оно досталось немногим, поэтому, наряду с прочими причинами, я всегда предпочитал менее опасным хранить все свои ценности в самом тайном и недоступном месте, вдали от взглядов и прикосновений толпы. Мне всегда хотелось, чтобы они были застрахованы от огня и от всех возможных неприятностей, находясь там, где я могу уединиться сам или с тем, кого приглашу, и получить удовольствие, осматривая и проверяя их, а не там, где любой желающий сможет узнать обо мне больше, чем нужно. А самое подходящее для этого место – моя спальня, но, как я уже сказал, ничто из моих драгоценностей не осталось скрытым для жены. Я открыл перед ней все свои сокровища, все объяснил и показал. Только книги и записи, как свои, так и моих предков я поместил под замком таким образом, что жена ни тогда, ни потом не могла их не только прочитать, но и увидеть. Записи я держал не в рукавах одежды, а взаперти и расставленными в строгом порядке в своем кабинете, как некий священный предмет, и никогда не позволял моей супруге входить туда даже вместе со мной, и еще требовал, чтобы, случайно наткнувшись на какую-то мою запись, она сразу мне ее отдала. И дабы отбить у нее всякую охоту когда-либо заглядывать в мои писания и вникать в мои тайные дела, я очень часто при ней бранил тех дерзких и самонадеянных женщин, которые слишком сильно стараются разузнать о делах своего мужа и других мужчин вне дома. Я все время напоминал ей справедливые слова мессера Чиприано Альберти, человека мудрого и достойного, обращенные к жене его близкого друга, которая проявляла чрезмерное любопытство и задавала слишком много вопросов о том, где и с кем ночевал ее муж. Чтобы предостеречь ее в меру своей возможности и даже, вероятно, дружеского долга, он сказал ей: «Ради твоего же блага, милая моя, советую тебе больше вникать в дела домашние, а не посторонние, и хочу по-братски напомнить тебе мудрое речение, что женщины, часто шпионящие за своими мужьями, скорее всего, слишком от них зависят, и выказывают таким поведением желание больше узнать, насколько чужим известны их нравы, чем осведомиться о чужих делах. Суди сама, что для порядочной женщины хуже». Так говорил мессер Чиприано; и я подобным же образом наставлял мою жену и старался, чтобы она, во-первых, не могла, а во-вторых, не стремилась быть посвященной в мои секреты больше, чем я сам того пожелаю; и я никогда не делился ими ни с женой, ни с другими женщинами. Я совершенно не одобряю тех мужей, которые советуются с женами и не умеют хранить свои секреты в тайне. Они безумцы, если рассчитывают встретить в женском уме подлинное благоразумие и здравое суждение; истинные безумцы, если полагают, что жена может быть более стойкой и лучше держать язык за зубами, чем сам муж. О, глупцы, разве вы, болтая с женой, забываете, что женщины способны на что угодно, но только не помалкивать? Поэтому я всегда старался скрывать свои секреты от женщин, и хотя нахожу свою жену самой ласковой, сдержанной и скромной из всех, почел за лучшее, чтобы она не могла принести мне вреда даже невольно.