Леон Баттиста Альберти - Книги о семье

ЛИОНАРДО. А эти дары фортуны вы тоже сберегаете?

ДЖАННОЦЦО. Дорогой Лионардо, не беречь то, что при использовании становится нашим, было бы преступной небрежностью. Ведь плоды фортуны начинают принадлежать нам не просто по ее соизволению, но лишь тогда, когда мы умело распоряжаемся ими. Хотя на нашу семью Альберти злая и капризная фортуна обрушила слишком много несчастий и вместо того, чтобы одаривать нас своими милостями, жестоко и несправедливо отнимает у нас последнее, так что, по правде говоря, нам трудно быть хорошими хозяевами. В изгнании мы всегда надеялись вернуться на родину и снова оказаться дома, среди наших близких, но эти наши чаяния и упования приносили нам только боль и убыток, ибо нам никогда не удавалось привести в спокойствие свой дух и в порядок свою жизнь. И если бы я когда-то мог не то чтобы предвидеть, но представить себе, как долго нашему семейству Альберти придется страдать от бедности и несчастий, если бы в молодости я предчувствовал то, что испытываю стариком, дожив до седых волос на чужбине, я, дети мои, поступал бы по-другому.

ЛИОНАРДО. Но Демифон у Теренция, – вспомни, Баттиста, говорит, что в удачную пору каждый должен подумать, как перенести в случае чего недоброжелательство фортуны: опасности, потери, ссылку. Возвращаясь из поездки домой, всегда ожидаешь неприятностей от детей, от жены, несчастья с близкими, всего того, что происходит каждый день и потому не может остаться непредвиденным [59] Теренций. Формион, акт второй, сцена первая (240–248). Пер. А. В. Артюшкова. Когда у нас успех во всем, тогда-то вот особенно Готовым надо быть к тому, какие нас невзгоды ждут: Расстройство в денежных делах, опасности, изгнание, И возвращаясь из чужих краев к себе на родину, Того и жди, что или сын набедокурил, или же Жена скончалась, дочь больна. Чтоб ни одно событие Не ново было, мы должны его считать естественным И полагать, что вообще со всеми это может быть. Случится ль сверх расчета что, то нужно записать в приход. . Летящий дротик менее опасен, если вовремя замечен. Поэтому, если что находишь целым, считай это своим приобретением. И раз уж так следует поступать в счастливые времена, то тем более когда дела начинают идти под уклон.

ДЖАННОЦЦО. О, дорогой Лионардо, разве есть лучший способ убедиться в несправедливости и жестокости, проявленной по отношению к нам, кроме как на собственном опыте? Мог ли я подумать, дети мои, что те люди, которые из недостойных или мало похвальных побуждений нанесли нашей семье обиды, будут больше упорствовать в своей злобе и ненависти, чем мы, кто безмерно пострадал от их нападок и оскорблений? Но я вхожу в число тех, кто уже давно вычеркнул из памяти имена обидчиков, до сих пор нечестиво преследующих нас. Я и не думал, что подобные бесчеловечные и жестокие мысли могут так долго жить в чьих-то душах и подталкивать их к несправедливым гонениям и свирепой травле. Им недостаточно удерживать нас в нищете. Они обещают награду за наши жизни, чтобы еще умножить бедствия нашего рода. Но пусть Господь будет более снисходительным судьей для нас, чем жестоким мстителем для грешников. И скажу вам, дети мои, что для меня было бы лучше, если бы намного раньше я стал придерживаться других мыслей.

ЛИОНАРДО. А что бы вы сделали? К какой бережливости вы обратились бы?

ДЖАННОЦЦО. К самой лучшей на свете; я вел бы безмятежную жизнь без особых забот. Я бы думал так: посмотри, Джанноццо, что дала тебе судьба. Я вижу, что она оставила мне дом, семью, имущество, не так ли? А еще? И еще кое-что. Что же? Честь и друзей.

ЛИОНАРДО. Так вы, как и другие наши сограждане, полагаете, что честь заключается в должностях и власти?

ДЖАННОЦЦО. Ничего подобного, дорогой Лионардо; ничего подобного, дети мои. По-моему, ничто так мало не украшает человека, как обладание властью. А знаете почему, дети мои? Во-первых, потому, что мы, Альберти, не склонны пускать пыль в глаза, а во-вторых, потому что я не принадлежу к тем, кто ценит должности. Я всегда предпочитал участи, скажем так, государственного человека любую другую. Да и кому она может понравиться? Его жизнь полна тревог и забот, хлопот и суеты, она проходит в постоянной зависимости. Можно ли найти разницу между положением слуги государства и общественным рабом? Ты вынужден изворачиваться тут, приспосабливаться там, от одного избавляться, с другим соперничать, третьего задевать; всех подозревать, многим завидовать, иметь множество врагов и ни одного надежного друга, раздавать обещания, заманивать посулами, без конца обманывать, притворяться и делать важный вид. И чем больше ты нуждаешься, тем труднее найти того, кто выполнит данное тебе обещание и сдержит слово. Все твои труды и надежды в любой момент пойдут прахом, оставив тебе лишь утраты, боль и разочарование. Если же тебе после невероятных хлопот привалит счастье, что ты в результате приобретешь? Вот ты получил должность. Какую пользу она тебе принесет, кроме отчасти легальной возможности грабежа и насилия? Ты слышишь бесконечные упреки, многочисленные обвинения, наблюдаешь беспорядки; вокруг тебя крутятся склочные, жадные, бессовестные люди, питающие твой слух подозрениями, душу алчностью, а ум – страхом и смятением. Тебе придется забросить собственные дела, чтобы распутывать чужие свары. То нужно навести порядок в налогах и тратах, то позаботиться о военных делах, то подтвердить или переписать законы. На тебя обрушивается множество хлопот и обязанностей, с которыми ты не можешь должным образом справиться ни сам, ни с посторонней помощью. Всякий считает свои притязания справедливыми, свое суждение безупречным и свое мнение наилучшим. Поддавшись общему заблуждению или чужому напору, ты наживаешь дурную славу, и если пытаешься кому-то помочь, то, угождая одному, раздражаешь сотню. Ах! скрытое помешательство, желанное убожество, скверна, никем в должной мере не оцененная, – я думаю, только потому, что именно это ярмо приукрашено видимостью почета. О безумье людское! Мы так ценим кортежи с трубачами и с веточкой в руке, что отдаем им предпочтение перед отдыхом у домашнего очага и подлинным душевным спокойствием. Безумцы, гордецы, спесивцы, самоистязатели, как вы оправдаете свой порок! Для вас невыносимо, что не столь богатые граждане, как вы, зато, быть может, древнее родом, ни в чем вам не уступают; вам невмоготу жить, не притесняя слабых, но притом вы хотите править государством. И на что же, глупцы, вы идете ради этого? В своем безумии вы подвергаете себя тысяче опасностей и смертельному риску; в своем скотстве считаете за честь жить в окружении всякого рода негодяев и не терпите достойных людей, поэтому вам пристало якшаться и пользоваться услугами мелких хищников, кои так подлы, что угождая вам не дорожат жизнью! По-вашему, почетно принадлежать к расхитителям, водиться с подхалимами, холить их и подкармливать! О низость! Ненависти достойны те, кто потворствует этим чиновникам, занимающим публичные должности и являющимся рассадником испорченности и смуты! Если только они от природы не дики и не свирепы, как им ублажить свою душу, ведь им приходится без конца выслушивать жалобы, сетования, стенания вдов и сирот, несчастных и убогих? Какое удовольствие в том, чтобы с утра до вечера не без опаски принимать толпы разбойников, мошенников, соглядатаев, клеветников, расхитителей и зачинщиков всевозможных афер и скандалов? Можно ли найти отдохновение после того, как ты каждый вечер вынужден мучить и терзать людей, внимать их отчаянным мольбам о пощаде и хладнокровно продолжать ужасные пытки, будучи палачом и истязателем человеческой плоти? Увы! Если задуматься, что может быть отвратительнее и ужаснее? Так тебе, жестокосердый, потребна власть? Разумеется, скажешь ты, ведь я заслужу похвалу, перенося эти тягости, наказывая дурных, поощряя и награждая достойных. Но чтобы наказывать злодеев, ты прежде должен стать хуже их! Я не считаю достойным того, кто не довольствуется своим, а еще хуже тот, кто притязает на чужое и его жаждет, но хуже всего узурпатор и расхититель общественного. Я не стану осуждать тебя, если отечество призовет тебя и за проявленную тобой доблесть и славные качества обременит тебя некоторыми из своих забот; такая оценка со стороны сограждан будет честью. Но чтобы поступать так, как многие, подлаживаться к тому, подлизываться к другому, добиваться своего угодничеством, или нанести кому-то вред или обиду ради удовольствия того, с чьей помощью я намереваюсь подняться к власти; а то еще, как поступают почти все, завладеть должностью благодаря своему богатству, распоряжаться ею как своим товаром, считать ее частью приданого моих дочерей, превращать общественное в свое, зарабатывать и наживаться на том, что является долгом перед родиной, – вот уж нет, дорогой Лионардо, ни за что, дети мои. Нужно жить для себя, а не для общины, проявлять заботу о друзьях, только не забывая собственные дела и не терпя чрезмерного ущерба. Не может быть нашим другом тот, кто приносит нам убыток и позор. Ради друзей можно отчасти и пренебречь собственным интересом, если за это ты будешь вознагражден, не скажу, какой-то платой, но благодарностью и признательностью. Знаешь, довольствоваться средним всегда означало быть счастливым. Вы прочитали много историй, поэтому лучше меня сможете найти примеры, и убедиться, что великим падениям всегда предшествовали головокружительные взлеты. По мне довольно быть добрым и справедливым, и никто никогда тебя не осудит. Вот мои почести, которые сопровождают меня в изгнании и которых я не буду лишен, пока сам от них не откажусь. Пусть другие наслаждаются пышностью, пусть фортуна пошлет им попутный ветер, пусть гордятся властью и грызут себе локти, не обладая ею, пусть изводят себя боязнью ее потерять и страдают, ее лишившись. Для нас же, кто довольствуется своей собственностью и не претендует на чужое, никогда не будет огорчительно не иметь того, что принадлежит обществу, или потерять то, чем мы не дорожим. Но кто станет дорожить этим ярмом, трудами и бесчисленными душевными мытарствами? Дети мои, будем стоять на твердой почве и постараемся быть добрыми и честными хозяевами. Будем довольствоваться нашей семейкой и радоваться тому, чем одарила нас фортуна, не забывая при этом и о наших друзьях, ибо жизнь того, кто чуждается пороков и позора, проходит в чести.