Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 1)

— Но что такого, тетушка, вам известно обо мне? — спросила леди Фанни, багрово покраснев.

— Только твой нрав, моя дорогая. Неужели ты думаешь, что я верю всем сплетням и пустой болтовне, которую приходится выслушивать в лондонских гостиных? Но достаточно твоего нрава и полученного тобой воспитания. Стоит только представить, что кого-нибудь из вас насильственно разлучат с Сент-Джеймским дворцом и Пэл-Мэл и обрекут жить на плантации среди дикарей! Да вы умрете от тоски или изведете мужа вечными упреками. Вы, дочери благородных семей, рождены украшать королевские дворы, а не вигвамы. Пусть же этот мальчик вернется в свою дикую глушь с женой, которая ему подходит.

Невестка и племянница, в один голос заверив ее, что ничего другого они и не желают, сказали еще несколько незначащих фраз и удалились, а госпожа де Бернштейн через завешенную гобеленом дверь проследовала в свою спальню. Теперь ей все стало ясно, и, припоминая десятки многозначительных мелочей, она восхищалась извечной женской хитростью. Она дивилась собственной слепоте и недоумевала, каким образом она умудрилась не заметить эту нелепую интрижку, которая велась рядом с ней все последние дни. Как далеко зашло дело? Вот что было теперь важнее всего. Можно ли считать страсть Гарри серьезной и трагической, или это просто вспыхнувшая солома, от которой через день-два останется лишь пепел? Какие обещания он дал? Ее страшила пылкость Гарри и расчетливость Марии. Женщина в таком возрасте, — возможно, рассуждала госпожа Бернштейн, — уже настолько отчаялась, что ни перед чем не остановится, лишь бы обзавестись мужем. Скандал? Ба! Она уедет и будет жить принцессой в Виргинии, а в Англии пусть себе ужасаются и сплетничают, сколько им угодно,

Так, значит, всегда есть что-то, о чем женщины никогда не рассказывают друг другу и в чем согласились друг друга обманывать? Порожден ли этот обман скрытностью или скромностью? Мужчина, едва почувствовав склонность к представительнице другого пола, спешит к другу, чтобы излить ему свои восторги. Женщина по мере сил старается скрыть свою тайну от других женщин. Значит, эта старушка Мария день за днем, неделю за неделей обманывала весь дом? Мария, посмешище своих родных?

Я не стану из пустого любопытства наводить справки о прошлом леди Марии. И у меня есть свое мнение о прошлом госпожи Бернштейн. Сто лет назад люди большого света не были такими чопорными, как сейчас, когда все до единого добродетельны, чисты, нравственны, скромны, когда ни в чьих чуланах не спрятаны никакие скелеты, когда исчезли интриги, когда незачем бояться, что вдруг всплывут какие-то старые истории, когда нет девушек, продающих себя за богатство, и матерей, им в этом способствующих. Предположим, леди Мария и правда ведет свою маленькую игру, но так ли уж ее милость отступает от общепринятых обычаев?

Вот о чем, несомненно, размышляла в уединении своей спальни баронесса де Бернштейн.

Старая песня

Едва миледи Каслвуд с сыном и дочерью удалилась через одну из дверей гостиной, как милорд Каслвуд покинул ее через другую, и тогда кроткие очи поднялись от пялец, оторвавшись от невинных фиалок и нарциссов, которые они с таким упорством и столь долго рассматривали. Очи обратились на Гарри Уорингтона, стоявшего под фамильным портретом возле огромного камина. Он тем временем успел собрать большую охапку тех алых роз, которые зовутся румянцем и так редко расцветают, едва минуют весенние дни благородных джентльменов и дам, и щедро украсил ими свою простодушную физиономию — щеки, лоб и даже юные уши.

— Почему вы отказались поехать с тетушкой, кузен? — осведомилась барышня за пяльцами.

— Потому что ваша милость приказали мне остаться, — ответил юноша.

— Я приказала вам остаться? Ах, дитя мое! Вы считаете серьезным то, что было сказано в шутку! Неужели у вас в Виргинии все джентльмены столь учтивы, что каждое случайное слово, сорвавшееся с женских губ, считают приказом? Если так, то Виргиния должна быть раем для нашего пола.

— Вы сказали... когда... когда мы гуляли по террасе в позапрошлый вечер... О, боже! — воскликнул Гарри голосом, дрожавшим от избытка чувств.

— О, этот дивный вечер, кузен! — воскликнули пяльцы.

— Ко... когда вы подарили мне эту розу с вашей груди! — возопил Гарри, внезапно извлекая из выреза камзола помятый и увядший цветок. — И я никогда с ней не расстанусь... не расстанусь, клянусь небом, пока будет биться мое сердце. И вы сказали: "Гарри, если тетушка захочет, чтобы вы поехали с ней, вы поедете, а если поедете, то забудете меня". Ведь вы же сказали это?