Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 1)

Милорд говорил с такой подкупающей искренностью, что его мачеха, сводный брат и сводная сестра сразу же спросили себя, какие тайные замыслы он лелеет. Трое последних часто устраивали небольшие комплоты, составляли оппозицию или роптали против главы дома. Когда он пускал в ход этот искренний тон, догадаться о том, что под ним скрывалось, было невозможно: нередко проходили месяцы, прежде чем тайное становилось явным. Милорд не утверждал — "это истина", но только — "я хочу, чтобы мои домашние согласились с этими словами и поверили Им". Следовательно, отныне считалось, что у милорда Каслвуда появилось похвальное желание лелеять семейные привязанности, а также просвещать, развлекать и наставлять своего юного родственника, и что он очень полюбил юношу и желает, чтобы Гарри некоторое время оставался вблизи его особы.

— Что затевает Каслвуд? — осведомился Уильям у матери и сестры, когда они вышли в коридор. — Стойте! Ей-богу, знаю!

— Ну, Уильям?

— Он намерен втянуть его в игру и отыграть у него виргинское поместье. Вот что!

— Но ведь у мальчика нет виргинского поместья, чтобы его проигрывать, возразила маменька.

— Если мой братец не задумал чего-нибудь, так пусть меня...

— Перестань! Конечно, он что-то задумал. Но что?

— Не надеется же он, что Мария... Мария же Гарри в матери годится, задумчиво произнес мистер Уильям.

— Чепуха! С ее-то старушечьим лицом, белобрысыми волосами и веснушками! Невозможно! — воскликнула леди Фанни и как будто вздохнула.

— Разумеется, ваша милость тоже чувствует склонность к ирокезу! вскричала маменька.

— Право, сударыня, я не способна настолько забыть свой ранг и обязанности! Если он мне и нравится, это еще не значит, что я выйду за него. Этому, ваше сиятельство, вы меня, во всяком случае, научили.

— Леди Фанни!

— Но ведь вы вышли за папа, не питая к нему ни малейшей склонности. Вы мне тысячу раз это повторяли!

— А если вы не любили отца до брака, то уж потом и вовсе его не обожали, — со смехом вмешался Уильям. — Мы с Фан хорошо помним, как наши досточтимые родители изволили браниться. Верно, Фан? А наш братец Эсмонд поддерживал мир в семье.

— Ах, не напоминай мне об этих ужасных, вульгарных сценах, Уильям! вскричала маменька. — Когда ваш отец пил слишком много, он превращался в безумца, что должно бы послужить вам предостережением, сударь, ибо и вы приобретаете эту мерзкую привычку.

— Вы, сударыня, не нашли счастья, выйдя замуж за человека, который вам не нравился, и титул вашего сиятельства вам ничего с собой не принес, всхлипывая, сказала леди Фанни. — Что толку от графской короны, если приданого у тебя не больше, чем у жены какого-нибудь лавочника? Да и многие из них гораздо богаче нас! Недавно на нашей площади в Кенсингтоне поселилась вдова бакалейщика с Лондонского моста, и у ее дочек втрое больше платьев, чем у меня. И хотя им прислуживает только один слуга и две горничные, я знаю, что они едят и пьют в тысячу раз лучше нас, а не довольствуются, как мы, остатками холодного жаркого, пусть его и подают на серебре и в доме у нас полно наглых, ленивых бездельников-лакеев!

— Ха-ха! Я рад, что обедаю во дворце, а не дома! — сказал мистер Уилл. (Мистер Уилл благодаря протекции тетушки получил через графа Пуффендорфа, Хранителя Королевской (и Высочайшей Курфюрстовой) Пудреной комнаты, одну из мелких придворных должностей — помощника хранителя пудры.)

— Почему я не могу быть счастливой, обходясь только моим собственным титулом? — продолжала леди Фанни. — Ведь таких людей очень много. Наверное, они счастливы даже в Америке.

— Да-с! Со свекровью, которая, судя по тому, что мне о ней известно, сущая мегера, с завывающими индейцами, и с опасностью лишиться скальпа или попасть на обед диким зверям всякий раз, когда ты идешь в церковь.

— Ну, так я не пойду в церковь, — сказала леди Фанни.

— Пойдешь, пойдешь — и с первым, кто тебя об этом попросит, Фан! захохотал мистер Уилл. — И старушка Мария тоже, да и любая женщина — все вы на один лад! — И Уилл продолжал смеяться, очень довольный своим остроумием.

— Чему это вы смеетесь, любезные мои? — осведомилась госпожа Бернштейн, выглядывая из-за гобелена, которым была занавешена дверь на галерею, где они беседовали.

Уилл уведомил ее, что его матушка и сестрица грызутся (что отнюдь не было редкостью, как отлично знала госпожа Бернштейн), потому что Фанни решила выйти за кузена — за дикого индейца, а ее сиятельство ей не разрешает. Фанни возмутилась. С самого первого дня, когда маменька запретила ей разговаривать с этим молодым человеком, она и двумя словами с ним не обменялась. Она помнит, что приличествует ее положению. И она не хочет, чтобы ее скальпировали индейцы или съели медведи.