Уильям Теккерей - Виргинцы (книга 1)

— Поверь, милый, что все решено за нас высшей мудростью. Поверь, Мартин, Гарри Уорингтон не случайно попал в наш дом таким образом, и не случайно он вот так встретился вновь с нашими детьми. Суженого конем не объедешь.

— Хотел бы я знать, Молли, в каких летах женщины становятся свахами и в каких летах оставляют это занятие? Если наша девочка влюбится, а потом разлюбит, она будет не первой и не последней, миссис Ламберт. Я от всего сердца хотел бы вернуться домой, и будь моя воля, мы уехали бы сегодня же.

— Он обещал прийти сегодня к нам пить чай, Мартин. Неужели ты захочешь лишить девочку этой радости? — вкрадчиво спросила маменька.

Отец на свой лад был не менее мягкосердечен.

— Ты ведь знаешь, душа моя, — ответил полковник, — что, приди им фантазия отведать наших ушей, мы тотчас бы их отрезали и состряпали бы из них фрикасе.

Мэри Ламберт рассмеялась при мысли о том, во что превратились бы тогда ее хорошенькие ушки. У ее супруга была привычка прятать нежность под самыми экстравагантными шутками. И когда он легонько дернул хорошенькое маленькое ушко, за которое были зачесаны прекрасные волосы, кое-где тронутые серебром, то, наверное, не причинил ей особенной боли. Полагаю, она вспоминала дорогое сердцу незабвенное время ее собственной тихой юности и сладостную пору перед свадьбой. Осиянные воспоминания священных минут! Зрелище юной любви приятно, но насколько больше чарует привязанность, которую не угасили ни ушедшие годы, ни горести, ни, быть может, увядшая красота, ни все жизненные заботы, неурядицы и беды!

Дав себе слово скрывать свои чувства от мистера Уорингтона, мисс Этти сдержала его даже с лихвой. Гарри не только пил чай со своими друзьями, но и пригласил их на бал, который он намеревался дать в их честь на следующий день в курзале.

— Бал! И в нашу честь! — восклицает Тео. — Ах, Гарри, как это мило! Я так люблю танцевать!

— Для дикого виргинца, Гарри Уорингтон, вы весьма и весьма цивилизованный молодой человек! — говорит полковник. — Душа моя, можно ли ангажировать тебя на менуэт?

— Нам уже случалось его танцевать, Мартин Ламберт, — отвечает любящая супруга.

Полковник начинает напевать менуэт, хватает с чайного столика пустую тарелку и отвешивает церемонный поклон, взмахнув тарелкой, будто шляпой, а полковница отвечает ему самым лучшим своим реверансом.

Одна только Этти хранит мрачный и недовольный вид.

— Душечка, неужели у тебя не найдется для мистера Уорингтона ни словечка благодарности? — спрашивает Тео у сестры.

— Я никогда не любила танцевать, — объявляет Этти. — Что за удовольствие встать против какого-нибудь дурака кавалера и прыгать с ним по зале?

— Merci du compliment {}, — сказал мистер Уорингтон.

— Я вовсе не говорю, что вы глупы... то есть... то есть я... я думала о контрдансе, — отвечает Этти, встречая лукавый взгляд сестры и закусывая губку. Она вспомнила, как называла Гарри глупым, и хотя Тео не обронила ни слова, мисс Этти рассердилась так, словно услышала жестокий упрек.

— Терпеть не могу танцев — вот! — заявила она, вскинув головку.

— Да нет же, милочка, ты всегда их любила, — вмешалась маменька.

— Но ведь это, душа моя, когда было! Разве ты не видишь, что она уже дряхлая старуха? — заметил папенька. — А может быть, у мисс Этти разыгралась подагра?

— Вздор! — отрезала мисс Этти, постукивая ножкой.

— Танцы? Ну, разумеется, — невозмутимо отозвался полковник.

Лицо Гарри омрачилось. "Я изо всех сил стараюсь доставить им удовольствие, даю для них бал, а эта девчонка говорит мне в глаза, что ненавидит танцы. У нас в Виргинии мы не так платим за доброту и любезность. Да... и с родителями так дерзко не разговариваем!"

Боюсь, что вот тут обычаи в Соединенных Штатах за истекшие сто лет очень переменились и тамошняя молодежь тоже научилась дерзить старшим.

Не удовлетворившись этим, мисс Этти принялась безжалостно высмеивать все общество, собравшееся на водах, и особенно занятия Гарри и его приятелей, так что простодушный юноша совсем расстроился и, оставшись наедине с миссис Ламберт, спросил, чем он снова провинился, что Эстер так на него сердита. После того как ее дочь обошлась с ним подобным образом, добрая женщина почувствовала к молодому человеку еще большее расположение и пожалела, что не может открыть ему тайны, которую Эстер столь яростно оберегала. Тео тоже попеняла сестре, когда они остались вдвоем, но Эстер ничего не желала слушать и в уединении их спальни вела себя так же, как в материнской гостиной в присутствии всего общества.